Галлюцинации

Но этими загадочными и эйдетическими образами дело не заканчивается, дальше идут уже вещи совсем серьёзные и крайние, предельные и запредельные (это и есть их сущность), которые называются словом «галлюцинации». Надо себе представлять, что галлюцинация – это тоже образ, но образ, который существует не потому что, что я хочу что-то видеть, не потому что у меня разыгралось воображение, не потому что у меня какое-то экстарординарное эмоциональное состояние, не от того, что я засыпаю и просыпаюсь, не от того, что у меня стресс или утомление, а от того, что возникла проблема с ещё одной душевной способностью. Речь идет о способности и, главное, потребности доверять, верить и полностью без рассуждения отдаваться предмету восприятия как к предмету этой самой веры. Понятно, что эта способность питает и религиозный опыт (в первую очередь), но, к сожалению, это всё питает и опыт психотический. Человек, прежде чем что-то воспринимать, даже прежде, чем он будет осознавать самого себя, совершает предварительный и обязательный акт веры. Он верит в первую очередь в то, что мир существует. Это так называемая тетическая функция сознания: человек наделяет себя, мир, явления наличным существованием, статусом реальности, и, к счастью, большинство вещей, которым мы доверяем, достойны нашего доверия.

Поэтому, сторонники самой, пожалуй, трезвой и осторожной философии – аналитической – не говорят об истинном знании, они предпочитают вести речь о достоверном знании, которому можно доверять, которое достойно веры, досто-верное знание, не доказуемое, не верифицируемое, а достоверное, когда человек может без особых последствий для себя довериться тому, что он, как ему кажется, знает. Так вот галлюцинация – это именно образ реальности, которой человек доверяет, но эта реальности не существует, человек сам себе морочит голову, условно говоря, он максимально активизирует свою и способность воображения, и потребность в доверии, и для него реальность галлюцинации вытесняет не просто другую реальность, воспоминание о другой реальности, допущение другой реальности. Галлюцинация – это всецелая и единственно возможная данность. Как один психиатр объясняет: мы же не познаём дождь, мы его просто ощущаем, идёт дождь и всё, этот дождь не является предметом наших, так сказать, мыслительных усилий, мы не проверяем дождь, чтобы принять его. Точно так же для больного человека галлюцинация – просто есть и ничего другого нету. При галлюцинации задеваются очень глубинные структуры психики, которые требуют столь же глубинного и анализа. И лечить эти бредовые состояния сложно не просто, потому что не за что зацепиться. Я не могу человеку постоянно доказывать, что не идёт дождь, если он мокнет, я должен остановить этот самый дождь, то есть одну реальность заменить другой. Но для страдающего галлюцинацией условий для выбора нет: он полностью ей принадлежит и в ней растворен.

При том что психиатры различают так называемые подлинные галлюцинации и иллюзии. Галлюцинации полные – это, когда, действительно, совершенно никакой связи с внешней реальностью нет, и надо различать, когда те же голоса звучат в голове и когда кто-то слышит что-то там со стороны, я включил радио, и мне сообщили, что началась ядерная война, да, если я знаю, что это из радио идёт голос, хотя это всё не так, это одно, это ещё не так страшно, но, когда этот голос у меня внутри говорит: «здрасте, началась война, а ты сидишь себе», это уже другое дело, это совсем не смешно. Как один больной человек мне объяснял: «Я сошёл с ума, я это понимаю, но дело в том, что, когда я служил на американской подводной лодке, началась, действительно ядерная атака этих самых Советов, большевиков (это было ещё в советское время и это рассказ советского человека!), я сильно перенервничал и сошёл с ума, и теперь вот в психбольнице и лежу». То есть это абсолютно связное повествование, так называемый системный бред, всё завязано, ни к чему не придерёшься, он не выдумывает, не сочиняет, не фантазирует, ему, действительно, плохо от этой тотальной реальности, полностью упраздняющей, вытесняющей в небытие реальность привычную и обычную.

Но бывают галлюцинации, которые называются иллюзиями, когда я что-то воспринимаю, но воспринимаю не так как обычно. Я вижу просто человека, но у него три глаза, или много ушей, или рога растут из разных мест. Всякие алкогольные психозы связаны тоже с бредом, но они имеют характер псевдогаллюцинаций, человек осознаёт, что этого не может быть, но у него это есть. Это те же синдромы, связанные с именем отечественного психиатра Корсакова.

В связи со всевозможными необычными и иллюзорными переживаниями, особенно касательно переживаний собственной телесности (а мы знаем, что она ответственна за самоидентификацию и способность к рефлексии), крайне показателен так называемый феномен Исаковера, названный так по имени одного немецкого психиатра, который первый подробно описал то, что многие из нас испытывали при высокой температуре, когда возникает иллюзия расширения и искажения границ собственного тела. Я лежу и чувствую, что моё тело превращается в такую большую и расширяющуюся массу, пористую и пупырчатую, которая вся уже соприкасается со стенками комнаты, и я весь раздуваюсь и лежу и с ужасом ощущаю себя именно таким и не могу ничего с этим поделать. Этот эффект характерен при температуре за 40 градусов, и у него есть характерное психоаналитическое приложение. Дело в том, что психоаналитики во всём этом видят очень показательный пример максимальной регрессии человека на уровне собственной телесности. Ведь и вся теория, и вся практика психоанализа заключается в том постулате, что человек предпочитает отступать перед всякого рода трудностями, но не из-за малодушия, а из-за инстинктивного механизма экономии психической энергии, когда меньше усилий требуется на уклонение от усилия, чем, естественно, на само усилие по преодолению, прохождению той или иной фрустрации, препятствия, из которых, однако, жизнь и состоит. Но отступает он не в пространстве, а во времени, во времени собственного развития, человеку легче сделать шаг назад, занять рубеж обороны на более низком уровне. С точки зрения психоанализа: взрослый человек превращается в инфантильного подростка, инфантил-подросток в пубертате прикидывается ребёнком, ребёнок трёхлетний первый раз начинает капризничать, донимать родителей – в свой первый переходный возраст в 3-5 лет – себя и воспринимает, и ведёт как новорождённый, грудной младенец, о котором все заботятся и постоянно удовлетворяют его потребности. Одно дело, крик младенца, когда ему хочется кушать или спать, или быть прибранным, а другое дело, когда капризничает, кричит, плачет пятилетний баловень. Почему, спрашивается, он плачет, ему ведь не больно, ему даже не обидно, он просто изображает из себя грудничка. А грудничку бедному отступать некуда, кроме как во внутриутробное состояние. Это большое массивное тело, которым я себя ощущаю, – это, собственно говоря, эмбрион в материнской утробе, когда-то он и соответствующий женский орган, а именно – матка, составляли единое целое. И этот самый пренатальный опыт сохраняется в нашем теле, которое вместе и с сознанием, и с собственными бессознательными органами в виде телесной памяти сберегают этот опыт, при том что многим кажется, что человек, только рождаясь, начинает жить и существовать. В любом случае, феномен Исаковера – прекрасная иллюстрация сущностной важности и границы тела, и связанного с ней опыта – пусть и болезненного – сепарации, не говоря уж о рождении, которое есть травма, предаваемая человеком забвению только вместе с преданием этого тела земле…