Архитектура изображения

Итак, важно то, что любое изображение строится, собирается из отдельных частей, и в результате появляется некоторое единое целое, возникает некий эффект, но не как сумма качеств отдельных элементов, а как нечто новое, поэтому самое лучшее из всех искусств, , которое самым наглядным образом изображает то, что изображение есть построение, – это, конечно же, архитектура как искусство построения. И, кстати говоря, считать архитектуру изобразительным искусством, можно лишь в том случае, если допускается, что сам порядок построения изображения, процесс конфигурирования или фигурации чего-либо тоже имеет возможность и право быть изображённым. Если архитектура показывает, как она строится, то это изобразительное, конечно же, искусство. Поэтому там, где есть построение, где есть архитектоника, там есть, на самом-то деле, и композиция, там есть архитектура. Архитектура – это изображение строительства, образ построения.

Не надо путать архитектонику просто с тектоникой, которая есть любые отношения несущих и несомых элементов, тогда как архитектоника задаёт именно построение, когда что-то начинается строиться с земли, и этот момент выстраивания, процесс возведения, согласования не просто несомого и несущего, а некой постройки как целого с ее основанием. Там архитектоника, где есть начало – «архе», начало тектоники, начало конструкции, что есть всегда земля, что всегда подо мной и на чем – я. Поэтому не просто тектура, а архитектура, не просто текстура, то есть свойство поверхности, а именно свойство плоскостей вертикальных, горизонтальных, преград взора и границ тела. Архитектура там, где что-то стоит, это начало начал, где что-то поставлено и не падает, может наклоняться, но всё равно сохраняет устойчивое положение по отношению именно к земле, к почве, к основанию, фундаменту, что фундировано – то и обоснованно, а потому и обязательно и необходимо.

Другое дело, что строения могут быть связаны с любыми основаниями, не обязательно физической поверхность земли, любая живописная композиция тоже начинается с основания, которым выступает плоскость холста, не поверхность, а плоскость, потому что художнику может быть важно, что он это шершавый холст может грубо загрунтовать или добиться гладкой поверхности, которая всегда остается плоскостью, то есть местом, где располагаются, где взаимодействуют некоторые элементы. Архитектура и архитектоника присутствуют везде, где есть построения, если мы считаем, что, например, скульптура должна стоять, то там есть архитектоника, если же скульптура лежит, то у нас возникает проблема, эллинистическая – самая свободная во всех отношениях пластика – так или иначе, тем не менее, связана с архитектурой, это пластическая часть убранства архитектуры. Поэтому вся свобода эллинистической пластики, равно и пластики барочной, как это ни парадоксально, связана с тем, что она не принадлежит себе, для себя и в себе она может быть очень сложно, странно и атектонично устроена, но, тем не менее, эта атектоника пластики обусловлена архитектоникой здания, для которого пластика всегда предназначена. И уж тем более это касается живописи: пока она имеет границы и является поверхностью, ограниченной нашим взором и некими рамками, обрамлением, там везде есть архитектоника, там есть верх и есть низ, а где есть низ, там есть поверхность земли, устойчивость и определенность.

Поэтому умение анализировать живопись – это всегда умение анализировать скрытые архитектонические, композиционные структуры, смысл которых связан с осмысленным, осознанным со стороны художника порядком построения изображения, где содержание его деятельности как смысл его творчества отражается, фиксируется, символизируется, как угодно это назовите, именно в структурах изображения. Это и есть те самые модусы изображений, и если я хочу анализировать содержание изображений, я должен с этого начинать, с того, что я анализирую то, как та или иная тема, тот или иной изобразительный мотив воспроизводится, фиксируется, выражается, символизируется в данном изображении, и это возможно только, если я понимаю стилистику, то есть именно манеру изображения, а манера – это отношение художника к тому, что он изображает. Это его собственное «как» по отношению к тому «что», которое может быть и не его.

Эти самые композиционные модусы и изобразительные модальности вполне правомерно имеют аналогии в музыке и в поэзии, и это не потому что у меня достаточно богатое воображение и я могу уловить сходство между стихосложением и, например, построением какого-то здания. Застывшая музыка в архитектуре – не просто метафора, это сама суть любой архитектуры, потому что она не только колонны, но и интерколумнии: пространство между колоннами – это не пустота ни в коей мере, это именно пространство, это именно среда, это интервалы, которые суть ритмы, паузы, это застывший звук, застывший в смысле не исчезающий, остающийся и актуальный, извлеченный и пребывающий в моём слухе, звучащий в пространстве и, значит, движущийся и живой. Слово произнесённое – остаётся, пока я не произнесу следующее слово, не извлеку следующий звук, актуальным является то, что продолжает звучать в моём сознании и что одновременно задаёт ситуацию ожидания, когда я жду следующего слова, я готов, я открыт к следующему звуку, к грядущему событию и переживанию.

То же самое и с любым архитектурным пространством: если есть одна колонна, значит, должна быть и следующая, проём одной травеи, значит, где-то – другая, один уровень задаёт следующий. И все эти отношения элементов связаны с пространством, а пространство связано с телом, а тело связано со мной, с моим познающим сознанием. Всё это образует единое целое, которое звучит, которое движется, которое меняется во всех сферах и на всех уровнях.