Христианское искусство и мистериальный контекст

И чтобы представить, почему же допускается религиозное искусство в христианском контекст, нужно учитывать, что христианство подразумевает некоторую практику. Религия – дело практическое. Вера – образ существования, самореализации, самоосуществления человека. Поэтому религиозный опыт – это именно событийный опыт богообщения. Человек не внушает себе, не придумывает, он действительно реально общается с Богом. И это самое Богообщение предполагает Богоприсутствие. Это знает и античный грек, и ветхозаветный израильтянин: начало истинного религиозного опыта – то, что Бог себя открывает тому, кто с ним желает общаться. И инициатива здесь исходит не от человека, а от противоположной стороны. Теофания, богооткровение – это начало всякой религии, в том числе и христианской. И задача всякой религиозной практики – поддержание богообщения, которое заключается в молитве, в обряде, в культе, в том, что называется священнодействием – как содействие Священному и действиям Святого.

Очень важный момент именно иудеохристианского опыта и практики – это признание того, что в факте богообщения не Бог приобщается к человеку, а человек к Богу. То есть нечто высшее не становится чем-то низшим. В философии, в платонизме, это проблема очень болезненная – высшее эманирует, нисходит и лишается своего божества. Для Старого и Нового Завета сохраняется это чудо полноты богообщения – Бог не умаляет себя, общаясь с чем-то низшим, а полностью отдается, приобщая низшее к своей высшей природе, высшему существованию. И поэтому богообщение представляет собой соприкосновение к чему-то непознаваемому по своей природе. Потому что Бог по природе и по определению нечто абсолютно Иное – то, чего нет в этом мире и не может быть. И, тем не менее, это абсолютно иное соприкасается с человеческим началом, что и именуется обычно таинством. Это связано не с секретностью, а с тайной – то, что называется словом mysterium – мистическое по-гречески. Таинство и есть признак подлинного общения с божеством. Поэтому таинство и есть сердцевина всякого богообщения как священнодействия, форма подтверждения и возобновления теофании. Бог общается не просто так, потому что ему хочется, а чтобы человека приобщить к себе – очистить, исправить его природу. Это совершается через дарование человеку того, что является качеством самого божества – именно святости. И человек, который имеет опыт богообщения, приобщается к этой святости или освящается.

Потому-то смысл сакрального искусства – не наглядное воспроизведение того, как выглядит Бог и на кого Он похож, а наглядное представление самого факта присутствия божественного и святого в этом мире, оно – не есть «портрет» Бога, а визуально-материальное условие приобщения к этой тайне богоявления, чудесной возможности богообщения. Но почему это возможно и как? Только потому что Бог явил Себя в Сыне своем, Иисусе Христе. Открыл Себя, и это Откровение икона и воспроизводит: она есть образ Боговоплощения и ничего более.

Здесь принципиально важно то, что всякое таинство имеет материальный, телесный аспект, и предметный характер любого богослужения – вещь обязательная, а икона в данном случае как тип изображения, это есть, на самом-то деле, один из аспектов и мистериального, и литургического аллегоризма, равно как и символизма всякой изобразительности.

Не обязательно ни в коей мере думать, что икона – это самый лучший, оптимальный, идеальный тип христианского изображения, и сомнения в полноте иконной эстетики, – это вопрос вполне закономерный и законный. Если стремиться к полноте Богообщения, то ничего, кроме Евхаристии в это мире не требуется, всё остальное – это то, что образует форму, материальную оболочку этого таинства.

Более того, есть такие виды визуальности, которые, в общем-то, ближе к этому таинству, чем икона: это, конечно же, архитектура как искусство пространства – самый ближний регион визуальности и телесности, ближний именно к таинству. Если таинство – это фокус, точка схода всякой телесности и визуальности, то, несомненно, архитектура имеет все преимущества перед остальными видами изобразительности, ведь это буквально оформление таинства.

Хотя Евхаристия не нуждается в обязательном порядке ни в храме, ни в иконе, ни в чём другом, Литургию, можно совершать просто где-нибудь на пне, на самом себе, если ты лежачий больной и при том священник. И как раз западно-христианская пастырская практика вменяет в обязанность всякому священнику ежедневно творить Евхаристию, ибо иначе – он не реализовал своего предназначения, функционально он оказался пустое место.