XXII. Архитипическое и герменевтическое

Глубины отчуждения: животное и трансцендентное

Итак, кто сказал, что наша психика должна рассматриваться как наше личное дело, что уровень моих личных проблем, моя собственная душевная биография является конечным предметом анализа? Какова глубина моего собственного проникновения в собственную психику, и, вообще-то говоря, какие существуют у психики размерности, позволяющие говорить о все ещё человеческой психике?

Быть может, в этой психике есть измерения, которые не являются ни моими, ни человеческими измерениями, да и вообще не являются и являть себя не желают, а если захотят – то совсем не по-человечески? Ведь уже Фрейд демонстрирует возможность присутствия, обнаружения, и, главное, учёта тех самых уровней, которые очевиднейшим образом являются уровнями общебиологическими и чуть ли не зоологическими. И при всей коррекции классического психоанализа в сторону подчёркивания активности Эго, тем не менее, этот чисто органический субстрат остается в нетронутом виде.

Но так ли «животен» этот субстрат, может это есть нечто просто трансцендентное по отношению к человеческому существованию, нечто иное и чужое, но не менее живое и жизненное, а нечеловеческое в человеке – это сверхчеловеческое? И подобная метафизическая переориентация была совершена учеником Фрейда, вернее, его недолгим единомышленником Карлом Густавом Юнгом. Хотя любые разговоры о метафизических глубинах человеческого «я» и более, чем «я», а равно менее – совсем не ограничиваются одной психологией.

Собственно говоря, вся герменевтика начала 20-го века абсолютно не случайно приобрела характер «философии жизни»: что есть эта жизнь, каковы её глубины, где истоки этого жизненного потока? Ответы на эти вопросы неизбежно приводили к чему-то иному, чем человеческая жизнь или к признанию жизни неустранимым остатком человеческой сущности, которая есть существование.

Тем не менее, радикальное внесение этой проблематики не просто в психологию, а в психиатрию и терапию – достижение Юнга: ведь психиатрия, имеющая дело с чем-то сакральным, коллективным и сверхчеловеческим, – это для второго десятилетия 20 века, что называется, давно забытое новшество, это нечто, о чём к концу 19-го века перестали даже думать, и вся коллизия Фрейда, и вся коллизия, между прочим, Аби Варбурга – это попытки выстроить душевные и духовные отношения с органикой и биологией. А концептуальное взаимодействие не с биологией, а например, с теологией – это уже совершенно практическая программа юнгианской психологии.

Обычно говорят, что Фрейд верил в инстинкты, а Юнг верил в Бога, и в этом вся разница их теорий и практик. Конечно, Юнг происходит из швейцарского семейства со старинной реформатской традицией. Эта среда, весьма благоприятствовавшая появлению соответствующих теорий и практик, причём, в разных совершенно сферах: здесь и психология, и философия, здесь же и искусствознание. Представим себе Буркхарда, его ученика Вельфлина и его ученика Гантнера, который – прямой единомышленник собственно Юнга. А с ним рядом – уже знакомый нам Роршах и тут же – Бинсвангер, вызывающий в памяти Варбурга. И все это на фоне все той же швейцарской негативной теологии Карла Барта. Юнг выглядит как своего рода центр притяжения, точка схода экзистенциально-диалектической, спиритуализированной герменевтики, охватывающей гуманитарно-радикальные круги и психологии, и теологии, и иконологии… Поэтому качественно разбираться в юнгианской психологии – это эпистемологический императив и для искусствоведческой герменевтики! Иначе говоря, если мы вознамерились заняться содержательным аспектом искусства, мы должны задаться вопросом – откуда берется смысл…

И в этой связи мы обнаруживаем, что многомерное и весьма осмысленное пространство человеческой психики есть место, где, если приглядеться, информация и смысл не просто хранятся. Психика есть смыслопорождающая инстанция, где смысл формируется и формулируется. И психоанализ со всей своей изощренной теорией и практикой дает нам пример того, как мы можем ориентироваться во всех этих многоуровневых системах смысла.

Психоаналитическая модель психики, напомним, – это модель смыслопорождающей активности, что совершается на трех уровнях, трех слоях души: некая сердцевина, Эго или Я (сознание как пузыреобразная, оболочечная структура, которая состоит из одной поверхности). Вокруг – область Суперэго, а внутри, в этой оболочке – зона Ид, Оно или Бессознательного. Образ сферы-пузыря – очень характерен и подчеркивает и динамику, и некую неопределенность, неустойчивость состояния сознания, которое зависит и от внешнего воздействия, и от внутреннего напряжения при явной амбивалентности сил, оказывающих давление и изнутри, и снаружи. Можно взять и проколоть оболочку снаружи или разорвать ее изнутри. Или расширение сознания, или его коллапс. И эти довольно зловещие метафоры отражают ситуацию с человеческой психикой: везде динамика, везде конфликты, напряжение, выстраивание и нарушение баланса – понятно, почему психоанализ называют динамической моделью психики. Но это и топографическая модель, подразумевающая структурированность психики, наличие там регионов, областей, мест, топики как таковой.

Но существует и экономическая парадигма: все процессы в душе суть процессы обмена, взаимодействия, которые связаны с переносом, передачей неких сил. Главное в процессе взаимообмена – принцип экономии, минимального напряжения этих самых сил (меньше переживать и выходить из всех ситуаций с минимальными потерями, соблюдая тем самым свою выгоду и подсчитывая прибыль или убыль). Иногда ситуация вызывает чувство удовольствия, когда удается испытать удовлетворение, но бывают случаи, когда психика не справляется даже с самым минимальным напряжением. И переживание того, что нужно еще сильнее напрячься, что необходимы какие-то дополнительные траты душевной энергии, что нечто не достигнуто, недоделано, недоступно и упущено, – все подобное порождает фрустрации и неврозы, которыми психоанализ занимается терапевтически-практически.

Топографическая, структурная модель описывает психику как отдельный мир, подлинный космос и она не может не будоражить воображение своей детализированной реальностью. Но там, где есть пространство, где есть система функционально обусловленный мест, можно пойти немножко дальше, чем это делал Фрейд. Хотя он тоже не стеснялся и развивал свою метатеорию в область культуры, истории, этнологии, религиоведения – особенно во вторую половину своей достаточно продолжительной жизни. До него этим занимались историки, философы, а после – и даже синхронно – его ученики в том числе и равной с ним если не талантливости, то точно – амбициозности.

…Разрыв с Юнгом Фрейд переживал очень болезненно, почти на уровне невроза. Почему так ужасно? Потому что Юнг был почти гениальным мыслителем. Во всяком случае, Фрейду явно не хватало если не культурной, то религиозной глубины, которая Юнгу досталась по наследству. Отсюда эта приобщенность Юнга к чему-то достоверному и одновременно традиционному…

Итак, собственно говоря, Фрейд учил, что в человеке конечный фундамент, основание, тот самый базальт, говоря языком Гёте, на котором строится его душевная жизнь, – это его индивидуальное бессознательное, Юнг обнаруживает под этим самым фундаментом бессознательное коллективное.

Бессознательное, и с точки Юнга и Фрейда, и это общая идея всей глубинной психологии, – это результат неких процессов во времени, процессов, которые происходят, которые разворачиваются в истории. Для Фрейда это история личности от рождения до окончания земного существования, а для Юнга это история, которая есть буквальная история, куда вписывается опыт не только индивидуальной личности, индивида, но и всякого его культурного, исторического и прочего наследия, порой – вынужденного.

Коллективное как нуменозное

Но это не просто особая или коллективная память, это не просто вопрос культуры и образования: человек может помнить, или в нём как-то задержалось воспоминание о том, какой он был в ранние годы своего земного бытия и в прежние эпохи существования рода человеческого, хотя не стоит слишком буквально или вульгарно представлять себе, что первобытное существо сидит в каждом из нас. Социал-дарвинизм и юнгианство – вещи вполне не совпадающие. Но для Юнга важно совсем другое: эта самая коллективная составляющая человеческой психики никогда напрямую не выступала и не выступает, и никогда не выступит в актуальном состоянии, это абсолютное бессознательное (как примерно для классического психоанализа – активность наших внутренних органов).

И если это понять, тогда вся эта специфика, как и вся проблематика аналитической психологии сразу станет понятна. «Коллективное» – это то, что в принципе не может индивидуализироваться, это не что-то общественное, социальное, коллективное здесь не синоним некого родового достояния в человеке, – это то, что является абсолютным началом, это собственно, сакральное, божественное, нуминозное, говоря более точным таким языком.

Это самое коллективное – это фактически божественное, хотя под божеством Юнг понимает не только Бога монотеистических верований и убеждений, божество – это всё, что так или иначе превосходит человеческое. Итак, коллективная абсолютность этого первичного слоя психики делает это дно принципиально трансцендентным. Это не трансцендентальное, то есть то, что во мне противостоит моей эгональности, моему эго и его дополняет или оформляет-формирует. Нет, это то, что противостоит вообще мне как личности, это этот самый уровень, из которого произрастает вся человеческая экзистенция, и эта коллективная и бесконечно дистантная подоплёка может быть обнаружена только косвенно, но она – не просто мёртвый фундамент, слой: потому что это имеет абсолютный характер, это имеет и абсолютно динамический характер, это процессуальность в чистом виде, тот самый поток жизни, о котором можно говорить только изнутри него самого, потому что этот поток тебя захватывает, и ты уже не думаешь, где ты, а где поток, где моя субъектность, а где – спасительная объектность. То и другое – еще не родились и на этом уровне никогда не родятся. Жизнь можно только переживать.

Итак, это основа основ, коллективное бессознательное, бессознательное в предельном своём состоянии и потому не познаваемо, это абсолютно иррациональное начало, хаос, не способный стать логосом. Но оно, тем не менее, косвенно, благодаря своей этой изначальной динамике, проступает или так или иначе желает проступить на поверхность. Так описанная, эта схема, конечно же, похожа на схему фрейдовскую: всё эти глубинные воды дают о себе знать в довольно характерном, так сказать, энергетическо-волевом, эмоциональном, то есть дорациональном виде. И поэтому так как это процессуальность, это динамика, то там есть и своя структура, это бессознательное коллективное бессознательно структурировано. И структурировано архетипически! По причине чего мы не должны поддаваться той самой топографической схеме, которая у Фрейда всегда выглядит столь удобной для использования метафорой.

Иначе говоря, когда мы ведем речь о чем-то, что где-то внизу, где-то на дне, в глубине моей души, тогда «глубина» означает разрыв границы моей индивидуальности. То есть, чем глубже, тем меньше там моего, и поэтому на этом дне всё имеет максимально абстрактный, универсальный, архетипический характер.

Здесь ключевым является слово «архе», то есть начало, и как универсальный исток и всякий исток, оно не связано с тем, что из него проистекает. Исток-то как раз противостоит тому, что получается впоследствии, и если дальше получается история, то архе – ее начало, и оно вне истории, это буквально нечто архаическое, изначальное, может быть, первозданное, первородное или первобытное, а может быть, что до всякого создания и бытия вообще.

Уже здесь, даже описывая это всё, мы с вами явно уже выходим за границы какой-либо объективности, научности, позитивного знания, и терминология поэтически-мифологического свойства здесь абсолютно уместна и неизбежна. И эта архетипика – не просто какой-то набор, некое скопление каких-то странных, максимально общих универсальных вещей, вся эта архетипическая структура как структура есть взаимодействие, взаимоотношение, жизнь приближающихся к абсолютным сущностям, стихиям, элементам, но, всё-таки эти начала, сами по себе не есть исток всех истоков, это уже некая производная величина и инстанция.

Архетипы не должны быть рассматриваемы, как синонимы чего-то божественного, сакрального, это уже некие производные этого Первоначала, хотя каждый из этих архетипов помнит о том, что он связан с Тем, Кто есть Первый и Последний, и потому-то каждый архетип претендует на свою исключительность, стараясь забыть, что он – плод некоторой девиации священного. Поэтому архетипическая структура – всегда конфликтна, на это тоже надо обращать внимание, и эти моменты диалектического, отрицательного, критического, негативного, всё это содержится в этой самой архетипике.

Замечательная особенность Юнга состоит в том, что он не стеснялся использовать традиционные понятия. Архетип - понятие крайне традиционное и его широко использовал еще Филон Александрийский. Архетип, если брать христианскую традицию, это тоже самое, что прообраз. Но Архетип, в отличие от прототипа, не указывает на свое небесное происхождение. Архетип – это просто нечто, что находится в начале – это может быть начало, восходящее и с Земли, а может быть подземное. Во всяком случае, Юнг не так уж прозрачен в своей теории архетипов. Тем не менее знаменита, всем нам известна юнгианская классификация архетипов, которые иногда выступают парами, иногда выступают единичными сущностями. Во всяком случае, это тоже напоминает нам некоторые достижения ранней духовной истории человечества, и конечно же, гнозис, со всей системой эонов, образующих загадочную Плерому того же Валентина… В принципе, и Юнг допускал бесконечное количество архетипов… Поэтому юнгианскую психологию можно называть и воспринимать как своего рода психологизированный гнозис или гностическую психологию.

Воля архетипов и сопротивление инфляции

И потому-то архетипы для Юнга представляют собой наиглавнейший интерес, точнее говоря, не сами архетипы, а те способы, формы проявления, обнаружения архетипами своей «начальности», а начало архетипического – это всегда начало волевое, это желание, это даже не эмоции, тем более, это не мышление, не разум, а это нерасчлененная сила воздействия, архетипы – это всегда, так сказать, властные структуры, вернее – структуры зависомости.

И потому-то, они, в идеальном виде – парны, как те же анима и анимус. Это та самая архетипика, которая как раз отвечает за всякого рода органику и биологию в человеческой душе, но это только одна пара из структуры архетипов: анима – это душа, понятно, анимус – это юнговский неологизм, это душа, но только в мужском роде или изводе, можно было сказать душа и «душ», душа мужская и душа женская. Проблема в том, что анима, то есть начало женское, проявляется как раз в мужской душе, ей лучше себя ощущать и проявлять в мужской психике.

И это как раз-то показательно для такого способа мышления, для логики юнгианской психологии: чтобы говорить о чём-то в позитиве, нужно помещать его в негативный контекст, тогда-то эта динамика и обеспечивается, поэтому об аниме, о женском начале корректно говорить в связи с мужской душой. И наоборот, анимус – это то, как мужское начало себя проявляет более-менее открыто, что происходит только там, где оно не задействовано с более абстрактными формами душевной жизни, то есть в женской душе. Женская жизнь даёт , если приглядеться, признаки мужского начала, она их буквально оттеняет. Собственно говоря, в Юнге можно найти много таких признаков диалектической или негативной логики, и это довольно-таки характерно, и для его способа мышления, и для всего того времени начала века, породившего, между прочим, и такую потрясающую вещь как «диалектическая теология», современную разновидность апофатики...

Анима – пассивна, анима – это переживание, это претерпевание некого воздействия, анимус, наоборот, – это активность, властность, анима – неопределённость, анимус, – желание чёткости, ясности. Но это только видимость: важно себе представлять, что это парные архетипы, они только на пару и работают.

Поэтому достаточно вообразить некое результирующее или более первичное начало подобной неразличимости двух этих начал, как мы тут же и почувствуем все отличие Юнга от Фрейда. Последний склонен был считать, что на биологически животном уровне в человеке нет различия в поле, первичная природа человеческая имеет догендерный, андрогинный характер, что не следует путать с генидным началом Вайнингера, хотя считается, что Фрейд эту свою, несомненно, радикальную идею позаимствовал у этого странного и гениального юноши, который, впрочем, в данном случае тоже не абсолютный новатор или первооткрыватель. Как раз-то всё и наоборот: можно обнаружить во всех этих теориях специфическое пробуждение первичного, архаического и тоже немного нерасчленного платонизма, хотя и сам Платон – это уже обработка мифов, преданий, традиций мистериального свойства. Во всяком случае, Юнг уклоняется от всякого рода обобщений, напряжение противоположных начал, этих двух архетипов – это и есть основа основ, и сводить это к какому-то ещё более такому основательному основанию, – это не верно.

Есть и всякие другие архетипы, которые себя так или иначе проявляют, хотя Юнг склонен был считать, что этих архетипов не просто может быть сколько угодно, главное, что они могут себя никак вовсе и не проявлять. Но не проявляющий себя архетип не значит, что не существующий, и даже мои разнообразные инстинкты самоидентичности, безусловное моё стремление к тому, чтобы я представлял себя собой, – это то, что называется архетипом Эго.

Иначе говоря, для Юнга Эго – это не индивидуальность, это не моё, это коллективное, это что-то, что так или иначе противостоит мне как личности. Эго можно рассматривать на пару с тем, что называется Тенью, – всё то, что Эго предпочитает не считать собою, это последовательное отрицание, точнее, уклонение, и логика отрицания, отказа, – тоже архетипическая логика отказа в существовании всему неудобному, неприемлемому и отличающемуся от них, то есть все той же рациональности.

Эмоции – верный симптом проникновения архетипического в нашу душевную и сознательную жизнь, что таит опасность возвращения на уровень доличностного архаического развития. Такая архаизация души, примитивизация сознания, то, что Юнг называл инфляцией, обесцениванием психики – прямое последствие вторжения архетипического в сознательную жизнь. Например, кривляющиеся подростки непроизвольно подчиняются действию некой силы, которая им просто морочит голову, внушая мысль, что они тем самым реализуют или обозначают свою индивидуальность, автономность, свободу, уникальность, хотя все – прямо наоборот.

Противоположность архетипизации – это процесс индивидуации. Обретение Самости, обретение сердцевины собственной личности, судьбы, предназначения в жизни – то, что, говоря терминами религиозными, является божественным замыслом о человеке, то, чем человек должен быть, ради чего человек пришел в мир, ради чего он живет и что осуществляет в своей жизни. Самость нельзя путать с Эго. Эго стремится подменить собой эту Самость. Самость – это нечто иное, больше Эго. Главное в Самости то обстоятельство, что обретая себя, человек обретает связь с чем-то большим, чем он есть. Не опускается, экономя, как ему кажется, силы, на до-человеческий уровень, а совершая усилие, восходит на уровень более высокий, на уровень – практически божественный.

Трансцендирующий пафос всей этой и теоретической, и практической перспективы нельзя не отметить, тогда как душевная «экономика – это все на всего проявление архетипа Тени, и стоит обратить внимание, насколько радикальным образом Юнг в данном случае противостоит Фрейду, потому что с этой точки зрения вся психоаналитическая логика защиты Эго от всякого рода бессознательных вещей, это всего-навсего чуть более глубокая и потому более глубинная бессознательная тактика проявления этой самой Тени, которая всего лишь один из архетипов, и не Я по определению!

Или пара – «Вечный ребёнок» и «Мудрый старец», это такие архетипы, которые обычно принято даже помещать в кавычках, потому что это почти что литературные мотивы и откровенно мифологические темы, хотя, на самом деле, это нечто очень и очень изначальное и бессознательное. Ведь это тоже способы существования психики на доиндивидуальном уровне, которые предполагают потребность в не-развитии, даже не просто торможение, остановка развития, а стремление, потребность в раннем, в чём-то несовершенном, в незаконченном, в несформировавшемся и наивном. Эта детскость в архетипическом качестве, то есть схема в абсолютном смысле слова, как некий уровень или тип воли, сила, действующая из глубины. «Вечный ребёнок» или «Мудрый старец» – это не просто роль, когда тот же старший брат объясняет младшему про смысл жизни, он, конечно же, выступает в роли мудреца, но на своем индивидуальном уровне. Для Юнга это не просто персональная роль, которую играет человек по тем или иным понятиям и обстоятельствам. Это нечто такое, что является структурой глубинной, доиндивидуальной, и то, что человек поддаётся этой игре в «мудрого старца», не делает его ни мудрым, ни старцем. Это ситуация не просто ролевая и игровая, а не подлинная. Это растлевающая имитация, ввергающая человека в ветхость и безысходность, в нежелание перемен.

И очень важно себе представлять, что архетипы в силу своей коллективности, в силу своей противопоставленности, враждебности всему личному, человеческому, эту самую личность никак не поддерживают, но разрушают. «Великая мать» – совершенно древний и совершенно откровенный архетипический образ, соответственно подразумевающий фигуру не менее великого «Отца», без которого – никуда, но который – не Отец.

Вспомним, какую важную роль, такую почти абсолютную роль эти всевозможные образы отца у Фрейда играют в его теории, в его практике. Все комплексы восходят к Эдипу в том смысле, что это, с точки зрения Фрейда, первичная травма, изначальная коллизия, исходный конфликт человеческой души, конфликт с властью, с подчинением, с покорностью, с зависимостью от кого-то. И желание освободиться от самой ситуации подавления. И освобождение наступает – только воображаемое, символическое, через переподчинение: борьба с отцом – это потому так важно, что это есть зависимость от матери, и ребёнок в данном случае выступает соперником отца на таком инстинктивном и – увы – инцестуальном – уровне. Для Фрейда и психоанализа, это самое ядро и теории, и практики. Аналитическая ситуация для пациента, консультанта – это обновлённое и осознанное моделирование этой ситуации, когда отцовско-материнские, родительски-детские отношения очищаются и восстанавливаются.

А для Юнга – это только одна из многих архетипических пар и не более того. Но и не менее! При том, что существует один архетипический персонаж, который, – над всем этим или от всего этого свободен. Это так называемый «Трикстер», который, в общем-то, не имеет пары, и пара ему не нужна, потому что его архетипическое наполнение как раз-то связана с соблазном компромисса, с возможностью увязывания и примирения противоположностей. Ведь Юнг склонен был видеть в этом тоже некую обманчивую ситуацию, помня, что имя этого архетипа происходит из карточной игровой практики, и он может принимать любую роль, он может играть роль и младенца, и старца, и эго, и тени, но это всё будет неподлинно, неправдоподобно, недостоверно и не точно. «Трикстер» – воплощение переходности, метафоричности, косвенности и контингентности архетипических отношений. Исходной и потому зачастую безысходной амбивалентности, пленительного и пленяющего, затягивающего в свои сети синкретизма.

Мы не должны верить и доверять этим архетипам, они есть, но как нечто, что мне противостоит и мне противопоказано как личности, при том что личность – это не то, с чего начинается человеческая жизнь. Личное существование – это то, что мне дано в качестве искомого, это цель человеческого пребывания на земле, архетипы же – это первоначальные импульсы все той же земли, которая зовет вернуться в свое лоно и обернуться прахом, из которого мы вышли. Это архаические, дорациональные и доиндивидуальные силы, которые поэтому действуют в психике на уровне подчинения, подавления свободы, о которой они и слыхом не слыхивали, ибо сами принадлежат уровню необходимости и, кстати говоря – уровню настроения, где эмоции – это их оружие. И потому они представляют собой опасность, затягивая и заманивая еще даже не сложившуюся личность на доличностный уровень.

Ничего подлинно личного архетипы не знают, и это постоянное стремление снизить степень персональности, опустить в буквальном смысле слова индивидуальность на нижний этаж бытия уровень, – это и есть главная проблема и исток всех проблем человека: архаизация – инфляция. Напомню, что юнгианство – это всё-таки психотерапия, это практика медицинская, и умаление жизни, деградация души, оскудение сознания, не сохранность личности – все это называется у Юнга словом «инфляция», то есть обесценивание. Там, где вопрос не стоит о ценности, там действуют архетипы, а настоящая, буквально полноценная жизнь души связана с процессом, противоположным этой инфляции, с процессом индивидуации, обретение человеком самого себя, поиском и обнаружением в себе уникального и неповторимого, это и есть цель психической жизни, то самое, что обеспечивается действием трансцендентной функции.

Человек призван преодолеть то, что ему дано бессознательно, коллективно, дорационально, он должен наполнить смыслом свою жизнь, то есть выйти за эти первоначальные границы, и это преодоление «себя» и обретение себя уже без всяких условностей, кавычек и скобок, это, собственно говоря, и есть процесс развития, процесс становления, формирования личности, который не связан с какими-то этапами биологической жизни, созревания организма, это процесс сугубо духовный. Это есть общетеоретическая, общеконцептуальная – и несомненно неогегельянская – подоплёка всего юнгианства.

Воображение и жизненная ситуация

Но так как это всё-таки вопрос практики, а не теории, то надо себе представлять, как по определению Юнга как работает психика в качестве системы образов, подобий, эквивалентов, ведь человеческая психика и сознание в первую очередь имеют дело не с вещами: всё в душе имеет репрезентативный, то есть образный и замещающий характер.

Юнгианская теория образов и образности очень богатая, разработанная, и весьма полезная. Как терапевт и практик, Юнг использовал, например, прием активного воображения. Как свободные ассоциации у Фрейда – так активное воображение у Юнга. Говоря кратко, необходимо и возможно создавать условия для того, чтобы пациент мог раскрыть силу своего воображения, которое является прямой функцией сознания. Психика функционирует в чистом, незамутненном и, теоретически, свободном, не искаженном виде на уровне воображения – способности человека создавать образы вещей, представлений, состояний, стремлений, переживаний, впечатлений, а также, что совсем немаловажно и принципиально, – взаимодействовать с подобными образами, репрезентантами вещей и событий. Юнг открыл тот факт, что всякий человек может не просто придумывать ситуации, а создавать своего рода картины практически из ничего, точнее говоря, из ничего того, что принадлежит внешнему, материальному, физическому миру, зато прочно связано с миром психическим, внутренним, но вовсе не имманентным, но трансцендентным как раз в глубинах этой психики. Другими словами, если для Фрейда фантазирование – форма самообмана, то Юнг открыл и оценил креативную, активную сторону той же способности.

Вот такой характерный пример – пациенту предлагается представить, что он идет горной дорогой. Можно попросить, и человек может нарисовать картину – что слева, что справа – создается некая реальность. Более того, можно смоделировать ситуацию, когда возникает состояние неопределенности, поворота дороги. И можно заставить человека войти в эту ситуацию и представить – что может быть за этим поворотом. И человек как бы представляет – поворачивает – и там нечто реально открывается. То есть происходит активизация нашей фантазийной деятельности.

Но на самом деле эти образы не просто придумываются, они как раз извлекаются из зоны Коллективного Бессознательного. Изображения, строго говоря, для Юнга ключи к этому региону души. В этом и заключалась идея Юнга: в момент активизации воображения человек обретает доступ к Бессознательному и обнаруживает, что и Бессознательное с ним пытается взаимодействовать – разговаривать посредством образного языка.

Образ – самое общее понятие, но Юнг различает в этих образах две возможные противоположности. Самое существенное понять, что образ – это и есть субстанция психики. Дорациональность, метафоричность, поэтичность – все это прямые признаки психической реальности, жизни души во всех ее аспектах и размерностях. И в этом контексте образ – конденсированное выражение и фиксация жизненной ситуации человека, остановленный кадр жизненного потока. Философия жизни Дильтея, Георг Зиммель, Бергсон – все это не пустые звуки для Юнга. Экзистенциализм, феноменология ненавязчиво ждут при дверях, когда их впустят, чтобы уразуметь самые фундаментальные основания юнгианства...

И жизненная ситуация – содержит в себе все. Объемлет, но не упраздняет самые разнообразные противоположности. Мы же дробим жизнь на фрагменты. Но на самом деле жизненная ситуация, как и сама жизнь может и должна обладать некой целостностью. Образ – улавливает эту жизненную ситуацию. Поэтому в образе, как в некоем вместилище обретаются и соседствуют структуры, казалось бы, откровенно противоположные, а на самом деле – просто изначально неразличимые, связанные. Поэтому основное прямое предназначение любого образа – это функция воспоминания и осознания чего-либо. Пробуждение, генерация, актуализация. Если образ нам является – значит, это не случайно. Мы должны правильно реагировать – образ активен, самостоятелен, независим. Он стремится к самореализации, через вовлечение индивидуума в свое функционирование. Мы должны вступать с ними в диалог и действовать при этом активно.

Некоторые образы действуют вполне конкретно. Действуют как посредники между нашей, осознанной реальностью и некой реальностью скрытой. И как посредники, они должен быть относительно независимы от собственного прямого содержания. Образ – это значимая оболочка, некая форма или даже протоформа. Как посредник, он выступает и в функции аллегорически-истолковательной. Психика по большей части функционирует в образах, причем – в символических, увязывая и объединяя, но не сталкивая их, а переводя на другой уровень. На нижнем уровне ситуация безвыходная, но вот является некий образ и появляется перспектива выхода (но не бегства!).

То есть на самом деле существует единство теории и практики, что и именуется терапией. Но – терапия не разоблачения, как у Фрейда, а толкования. Тот же В. Дильтей – толкователь Гегеля (он издавал его собрание сочинений). И Макс Дворжак – толкователь не только братьев ван Эйк, но и того же Дильтея, а через него – Гегеля. Избирательно подходить к изображению, находить в нем то, что знаем, толковать вещи знакомые, но помнить и о неведомом, но обязательно присутствующем…

У образа есть и другие функции – не только представление жизненной ситуации и всяких конфликтов. Образ является еще функцией воспоминания, то есть осознания. Память тоже функционирует как образная структура. Воспоминание – это пробуждение, восстановление неких состояний прежних и формирование состояний новых. Очень важно, что образ – активное начало, и он обладает автономностью по отношению к сознанию, стремится к некой самореализации. Причем образ и психика – это не одно и то же. Будучи порождением Бессознательного, образ стремится вовлечь, завлечь индивидуум в свою жизнь, если не подчинить себе, то увлечь – заинтересовать собой. Поэтому правильная реакция на образ представляет собой диалог. Реакция на образ – это попытка индивидуума расширить, истолковать образ. Во всяком случае, человек должен этому Коллективному Бессознательному и его образной системе противопоставлять собственную творческую активность – в этом весь пафос юнгианства.

Символ и конкретность

Итак, образ как посредник, связующее звено между сознанием и некоей непознаваемой по своей природе реальностью – это символ. Очень характерная черта символа – это его конкретность. Символ представляет собой некое предметно-вещное начало, у любого символа есть обличие. Образы вообще могут представлять собой все что угодно: образы воспоминаний, образы жизненных ситуаций, образы эмоций – это все нечто неопределенное, недифференцированное и абстрактное.

Символ – это образ, который обретает конкретный вид. Это сама вещь. Но при этом существует зазор между образом и тем, что он содержит. Одно с другим ни в коем случае не совпадает. И это на руку самому символу: он таким образом становится независимой величиной по отношению к содержанию. И оно может меняться, а символ оставаться. Символ поэтому– это что-то принципиально и достаточно неопределенное. Тем самым символ провоцирует в человеке реакцию интереса, увлеченности, желания разобраться. То есть у символа есть не только функция посредника, но и функция экзегетически-аллегорическая. Символ обязательно хочет нечто сказать. Точнее, пытается с помощью символа что-то сказать, сообщить Бессознательное. И толкование символа – это согласование всех его содержательных, может даже, противоположных аспектов. И когда человек пытается символ объяснить, что это значит для него, для его жизненной ситуации, тогда он вступает в полноценный способ общения с Бессознательным. И Юнг говорит поэтому как раз о символических процессах, которые происходят в психике. На самом деле, в идеале психика должна функционировать символически, то есть примирять противоположности, «достижение неких целей через примирение противоположных тенденций», как выражается сам Юнг. То есть целенаправленность, осознанность, нацеленность функционирования человеческой души – жизненно важно для души. Поэтому когда человек испытывает некие конфликты, когда находится в ситуации выбора, нужно попытаться согласовать крайности, найти некий третий фактор. Символы, которые маячат на горизонте, являются подсказками, они помогают справиться с внутренними конфликтами. Пытаться разрешить их можно только через символизацию самих конфликтов.

Символ – это образ нуминозный, загадочный, неотчетливый, но при этом емкий, веский, красноречивый, хотя и ненавязчивый. Рудольф Отто своим эпохальным трудом «Священное» показал, как нуминозное обладает силою, властью. Оно стремится подчинить, заставить отдаться себе, но делает это для того, чтобы и отдать себя, наделить некой энергией того, кто к ней приобщился. И человек реагирует на нуминозное даже не на уровне эмоциональном, а на уровне просто (и не просто!) иррациональном. Ибо священное – тайна, вызывающая трепет, misterium tremendum. Поэтому в силу своей иррациональности, таинственности (мистичности) нуминозность – это и загадочность, которая проявляется в неотчетливости содержания.

Ренуаровский портрет Жанны Самари – живопись в незамутненном виде, образец импрессионистического не просто портрета. а мироощущения, когда все полно впечатлений, запечатленных следов, неуловимых переживаний и состояний души. Ручка – поддерживает лицо как маску – но кажется, там есть что-то еще. Неотчетливость – признак символизма.

Действительно некая загадочность структуры, которая вырисовывается в перспективе – не только и не столько световоздушной, сколько смысловой, толковательной... Юнг называет символ тенью образа. То есть символ не есть само Бессознательное. Символ – лишь косвенное свидетельство тех образов, которые образуют архетипы. Через символ можем вернуться к образу, а через образ – к архетипу. Символ обладает функцией единения с жизнью, обеспечивая живость переживаний. Обнаруживает ситуацию целиком, во всех ее связях. Символ воспринимается до-рассудочно, чем отличается от аллегории, рассудочного варианта образности. Символ может быть живым и принадлежать отдельно взятому существованию, а может – всеобщим. встречаться в любой жизни.

Образ вообще ближе Бессознательному. Но образ не может полностью войти в душу, в сознание. Ему не хватает места в человеческой душе. Поэтому он отбрасывает тень, то есть формирует символ, и мы должны угадать этот образ по его тени, которая, если говорить со всей лапидарностью, есть символ образа, образ образа, образность второй степени.

Удивительно, насколько Юнг включен в сугубо экзегетическую традицию, где Филон на пару с Плотином встречается с Августином и Данте. Все это уже существовало в средневековой схоластике – и понятие умбра (тень) уже существовало, которое отличается от подлинных образов, «симилитудо», «симиле», которое отличается от всевозможных имаго. И эта терминология и даже, скажем точнее, теология образа – это все наследие неоплатонизма вкупе, несомненно, со стоицизмом и заветами среднего платонизма, занятого все тем же толкованием Платона. При христианстве это все усваивалось, развивалось и трансформировалось.

Неполноценность имаго и полнота интерпретации

Но существует некая подмена, некий двойник символа, его эрзац-имитация – то, что Юнг называет словом Имаго (лат. эквивалент «эйдолона»). Это продукт, порождение неправильной, неполноценной реакции на символ, то, что не обладает полнотой ценности. Когда это несчастье может произойти? Когда человек уклоняется от собственной активности. И попадает под власть архетипа Персона (пер сонаре, маски). Имаго – только личина, только оболочка. К сожалению, человек как правило предпочитает легкий путь притворства и самообмана. Страсти, грехи, которые создают видимость богатства чувств, интенсивности переживаний, полноты ощущений, а на самом деле камуфлируют неполноту жизни, неучастие в собственном существовании, бессилие, беспомощность, беззащитность, бесчувствие и бездейственность. Крайний случай – всякого рода одержимость. На бытовом уровне Имаго – это фальшивая упаковка Эго. Человек не хочет иметь дело с самим собой, и облачает себя в разные оболочки. Имаго – это неполноценный символ, а неполноценность его в том, что это субъективное порождение нашего Эго, нашей субъективности. Эго, которое не способно взаимодействовать с символами, подменяет их имаго, которые можно и должно именовать и симулякрами, имитациями, подменами и подражаниями и мимикриями. То есть это идолы, которые наша субъективность выставляет в качестве оборонительного рубежа. А идолы – порождение нашего Эго. А Эго – это тоже Архетип, и враг притворяется защитником. Поэтому получается замкнутый круг. То есть Архетип может помогать психике, а может и морочить ей голову. И вот Эго, в котором уже ничего не осталось подлинного, это и есть Персона. Самый страшный и опасный с точки зрения Юнга архетип. Персона реально способна опустошить человеческую психику. Подменяет не только Самость, а само Эго. Это некая мертвая скорлупа, то, что осталось от погибшего, исчезнувшего, удалившегося Эго. Но под упаковкой, скорлупой, панцирем может ничего не оказаться. Самая крайняя, печальная ситуация уже не невроза, а психоза – разложение личности, умирание индивидуального.

Юнг, в отличии от Фрейда, не брезговал заниматься психотиками. Не изнеженные и пресыщенные барыни и барышни венского полусвета, а юные ветераны – вот пациенты Юнга! Разрыв с Фрейдом, между прочим, это – 1913 г. Как будто Юнг готовился по своему к войне, которую он увидел раньше ее конкретного начала и воплощения, противопоставив ей идею защитных рубежей интерпретации, где самая важная составляющая – система активного взаимодействия с опасным и угрожающим. Но это опасное и угрожающее – есть только вызов на турнир, на котором психика может себя показать и даже стать чем-то большим, не просто выжить, а укрепиться, развиться и преобразиться, завоевав приз, который – дар.

И интерпретировать надо в обязательном порядке – переводить с невнятного языка образов на язык слов, рациональный и доступный, делая это на уровне и субъективном, и объективном, предполагая осознанное к себе отношения. И поэтому так важен в юнгианской теории практический аспект интерпретации, понятой как процесс перевода с одного языка на другой. С языка образов (это язык Бессознательного) на язык слов (то, что понимает Сознание). Поэтому в психотерапии Юнга столь немалое место занимает описание и обсуждение образного содержания и сновидений, и видений, и фантазий, и – не в последнюю очередь – художественных произведений, которые – очень важный предмет и повод для анализа с точки зрения поступательного и продуктивного развития личности, в отличие от Фрейда, который видел в творчестве деятельность фантазийную и инфантильную, то есть регрессивную. Причем словесное обсуждение предлагается на самом субъективном уровне – что об этом думает сам пациент и что это может быть на самом деле, что это может значить для другого человека, того же аналитика. Но с субъективного нужно начинать непременно.

Предельно существенно понимать, что интерпретация – это не только отыскание, обсуждение и переиначивание первоначального смысла. Ведь в начале, как это не выглядит тавтологично, было архэ, нечто, что человеку неподвластно. Бог непознаваем и непостижим, если пытаться Его допрашивать и допытывать, начало ускользает. Мы должны, вооружившись импульсами, двигаться вперед. Интерпретация имеет, таким образом, компенсирующую функцию. Следующий шаг поэтому – расширение первоначального контекста. Это есть амплифиация. А третья функция интерпретации, кроме компенсации и амплификации, – ассоциация, то есть установление всех возможных (и даже невозможных) отношений и всякого рода соотнесений с прочими контекстами, парадигмами, смысловыми системами как – как личностного, так и социального уровня. Это долгий, кропотливый, но неизбежный процесс выявления культурных аналогий, исторических связей и прочих взаимозависимостей и эквивалентов. Интерпретация достигает целей, когда обогащается, меняется не только первоначальный смысл, но и само сознание. Так что интерпретация – это метанойя. Не смена ориентиров, а перемена разума, что требует вовлеченности, задействованности и интеграции всех измерений личности.

Субъективное не может игнорироваться, наоборот, оно основа всякого рода интерпретации. Вспомним 1 курс, как трудно найти что-то собственное в произведении искусства – мы сразу сбиваемся на общие места – открытая/закрытая форма, барокко, настроение, колорит. Мы учимся общим словам, шаблонному языку, который кажется нам по причине нашей неопытности чем-то новым, специфичным, профессиональным, а на самом деле – избитым и тривиальным. Учиться нужно своему индивидуальному взгляду, опыту, непосредственному своему контакту с произведением. В музее это все если не хорошо, то допустимо и терпимо, а где-нибудь на приеме у врача это уже плохо и небезопасно. Это безобидно, когда мы пишем курсовые, а когда речь идет о психическом здоровье, это уже совсем иначе. Поэтому с субъективного уровня надо начинать, но надо и превосходить его, а вернее –расширять до объективных структур.

Поэтому главная функция интерпретации, – это расширение смыслового горизонта, добавление нового смысла, который появляется в процессе интерпретации. Интерпретация любого сорта всегда сталкивается с трудностями. Вообще начало любой интерпретации – это ситуация непонимания, недоразумения какого-то. Наш разум просто не доходит до смысла чего-либо – события, изображения, ситуации, – и вот тогда-то начинается (должна начинаться) интерпретация. Наша типичная реакция – ну я ничего не понимаю, я пойду дальше, это не мое, поищу чего-нибудь другого… Но если я в эту ситуацию вхожу, то она уже моя, она уже состоялась – это очень важно представлять, и выйти просто так невозможно. И если я не буду эту ситуацию понимать, что все это превратится в такую опасную ситуацию будущего. Это останется во мне – заноза, недопонимание, опыт отказа от смысла, содержания, это проступит на поверхность с более болезненными последствиями. Поэтому необходимо пытаться начинать интерпретацию, которая всегда сопровождается непониманием. И чтобы это непонимание преодолеть, пройти, необходимо действительно постоянно приобщать к содержанию, которое мне непонятно, некое другое содержание, дополнять его и обновлять.

Поэтому интерпретация – это всегда порождение и нового смысла. Не только расшифровывать то, что хотел сказать художник. То, что он хотел сказать, он, может быть, и сам толком не знал. Это еще Фрейд открыл для себя довольно болезненно – у него есть эссе «Сны и бред в Градиве Вильгельма Йенсена». Фрейд увидел элементы своего психоанализа в новелле этого ныне полузабытого, а тогда весьма модного и малодоступного автора. Он напросился на аудиенцию – поделиться открытиями. Йенсен пожал плечами и отказал – глупость, зачем ему этот странный доктор. Йенсен видел в этом собственную находку, то, что сам придумал, а Фрейд – нечто более фундаментальное, ту подоснову, которая объединяет и Йенсена, и Фрейда, и читателей и критиков Йенсена, и почитателей и пациентов Фрейда. Эта подоснова – общая и бессознательная. Художник этого не видит, и может быть, это его счастье, потому что любой элемент рассудочности здесь просто противопоказан. Но интерпретатор это может и должен обнаружить. Поэтому вопрос интерпретации касается не только прямого, буквального, но и непрямого, небуквального. И это касается не только произведения искусства, но и человеческой души, которая с точки зрения Юнга вполне себе художественное творение.

Главное, что интерпретация должна быть продуктивной или, иначе говоря, интегрирующей. То есть человеческая ситуация, личность, произведение искусства помещается в интегрированное единое целое. И исток, и исход этой интерпретации – положительный сдвиг сознания, когда человек становится несколько иным, другим, неожиданным для себя и окружающих.

Нетленность типологии и бесценность индивидуации

Но откуда берется целостность психики? Почему к этому надо стремиться и как описывать, выявлять эту целостность? Если целое, то, значит, стремящееся к некоторой цели, к обретению смысла своего существования, к обретению себя, узнаванию себя, самоидентификации, постижению себя как чего-то устойчивого, то есть выстроенного, устроенного… Если это цель, то значит в начале – только начало целостности, только процесс построения, но уже данный в свернутом, потенциальном виде, в некотором облике, который требует реализации. Это тот самый прототип, что требует осуществления через конкретность и индивидуальность. Вот вся логика того, что именуется крайне важным и полезным, и универсальным словом типология, за которым скрывается и ждет своего часа целый мир универсалий, эйдосов, тюпосов и всего того, что, опять же повторяю, устойчиво, постоянно, неизменно, нетленно и потому истинно и правдиво. К этому единству и уникальности – призвана каждая человеческая душа (но не без плоти).

Важно, однако, что формы проявления воображения связаны с заведомо заданными правилами – проявлениями индивидуального через общее. Типология регулирует индивидуальный характер, который есть конкретный набор проявлений психики. И это не то, что у меня сидит внутри, характер – это как раз то, что лезет наружу. Поэтому, когда я объясняю, что я, например, совершаю те или иные неблаговидные поступки, потому что у меня такой характер, – это желание и привычка лукавить, обманывать себя и окружающих. Ссылка на характер – это, в общем-то, не оправдание, это скорее приговор, потому что характер даётся при рождении, но эта самая типология моей характерологической конституции – это то, что должно быть преодолено, это то, с чем не должно, не полагается мириться, хотя это нечто – весьма тяжёлое для преодоления.

Что же за типы характера существуют? C точки зрения Юнга, все начинается с его знаменитых интравертированных и экстравертированных установок, то есть позиций по отношению к окружающему миру. Я могу принимать в себя мир, и эта позиция интравертированного субъекта, и, наоборот, моя модель поведения может быть связана с постоянным выходом вне себя, это экстравертированная позиция. И это так сказать, база, но на две эти установки – интроверсию и экстраверсию накладываются психические функции, когда психика действует по четырём каналам, у любой психики, согласно 4 м функционирования.

Есть две пары функций – рациональные и иррациональные. Рациональные функции – это мышление и чувство. Чувство – это то, что скорее похоже на волю, мои желания являются для Юнга рациональными чувствами. И понятно, что мышление – вещь тоже рациональная. Иррациональны – ощущения, мои тактильные, зрительные и прочие состояния и переживания. И тут же интуиция, которая является камнем преткновения, потому, что для тех же философов и многих иных интуиция – это нечто вполне самостоятельное начало, нечто и изначальное, и искомое, а для Юнга – это всего лишь одна из функций. Эти парные функции находятся в каждой душе в определённой конфигурации, они могут или главенствовать, или находиться в подчинённом положении, поэтому некоторые функции высшие, другие – низшие, одна главенствует, другая подчинена. Но есть и функции вспомогательные, причём эти пары – рациональное и иррациональное, они-то как раз и образуют эти, можно сказать, вертикальную и горизонтальную ось, то есть подчиняться и главенствовать могут только функции, которые составляют одну пару, одну связку в обязательном порядке. Но мышление может подчинять чувство, равно и чувство может подчинять мышление, но оно не может подчинять интуицию, равно как мышление не может подчинять ощущения, то есть канал иррациональности. Но если одна пара сконфигурирована так, что одно высшее, другое низшее, то по горизонтали располагается другая пара, и если, например, у меня главенствует мышление (это всем очень хочется), но это не значит, что это очень здорово, это значит, что у меня находится в подавленном, незадействованном состоянии, например, воля и мои желания. Но одновременно по горизонтали в качестве дополнительных функций, атрибутов, задействованы будут уже иррациональные функции – ощущение и интуиция, причём каждая из этих иррациональных функций может взаимодействовать как с низшей, так и высшей функцией. Например, ощущения могут быть связаны, например, с мышлением, то есть с чем-то, что главенствует, а может ощущение связано быть с подавленной функцией желания. Представьте себе психику, где главенствует мышление вкупе с ощущением, моя чувствительность связана с мышлением, тогда значит мои эмоции, мои волевые какие-то движения, не зависят, например, от моих ощущений: мне, например, всё равно, например, главное – идея, а как она будет реализована, что это значит, какую оценку будет давать кто-то моим этим идеям, это мне не важно, от этого я отрешаюсь, с чем и связана моя просто бесчувственность. И уж тем более я ничего не могу предчувствовать, предвидеть.

Одним словом, вариантов может быть столько: 4 функции, каждая из них может быть наверху, может быть внизу, уже – 16, плюс каждая из этих ситуаций может быть связана или с интровертированным типом психики, или с экстравертированным, то есть ещё помножить на 2, то есть, по крайней мере, 32 базовых варианта устройства этой самой психики!

Но обратите внимание, что налицо некая предзаданная ситуация: если я у себя или у своего пациента, у какого-нибудь политического деятеля, исторического персонажа, обнаружу так и не иначе сконфигурированную картину, то это не значит, что это всё есть цель анализа. Типологический анализ – это только начало интерпретирующей деятельности, потому что полноценное развитие личности связано с процессами интегрирующими. Важно то, чтобы все эти функции находились в продуктивном, взаимно обогащающем взаимодействии друг с другом: да, у меня мышление вроде на высоте, но это не значит, что я не должен обращать внимание, что у меня хромает способность к оценке. Это как раз повод к тому, чтобы на это обратить внимание, и одна из иррациональных функций – или ощущение, или интуиция – могут мне здесь помочь. То есть настоящая и активная моя позиция заключается в том, что я пытаюсь что-то сделать с той или иной характерологически ситуацией, которая – повод для моего творчества.

И если я в произведении искусства нахожу признаки тех или иных психических функций, то я, во-первых, должен быть очень и очень осторожным, не переносить это на художников и не говорить: ага, если у него получилась картина, где явно по содержанию проступает что-то такое типологическое, то значит, это и есть содержание его психики. Никакое произведение искусства не является окончательным и однозначным документом истории болезни или просто характерологическим паспортом или профилем той или иной личности, – это совершенно вреднейшая вульгаризация юнгианской теории и практики. В том-то и проблема, и коллизия всякой интерпретации: если я что-то обнаруживаю в картине, то скорее всего это отражение моей собственной психической ситуации как интерпретатора и аналитика: и я должен сперва с собою, что называется, разобраться, прежде чем посягать на чужую и потому иную личность.