Разговоры об искусстве и литература

Или мы решили заниматься искусствознанием всерьёз, или я просто хочу красиво говорить об искусстве, для последнего вообще не нужно университет даже заканчивать. В немецком языке есть словечко очень обидное, которое ещё более обидное в переводе на русский язык: «Kunstschwätzerei», то есть болтовня, трепотня об искусстве, как именно обозначение такого явления, что у нас в силу общей некультурности и неразвитости не так распространенного, а нормальный выпускник нормальной какой-нибудь немецкой гимназии ещё до Первой мировой войны, всё это собственно умел болтать об этом искусстве, болтать могли в салонах, болтать могли журналисты, кто только не умел болтать, это всё болтовня, она тоже некая практика, по-русски это грубое слово, но так это просто «разговоры». И искусствоведов не любят художники именно за эти самые разговоры, но если мы прислушаемся к разговорам между художниками о том, что они говорят о собственных творениях, то от этого тоже уши вянут, на самом-то деле, по той же самой причине, причине малой образованности и культурности, но разница заключается в том, что у нас есть возможность выбора, у бедных художников ее нет, они более сужены в своих возможностях, потому что им нужно всё-таки создавать картины, а уже комментировать своё творчество, свои творения – это уже у них вопрос вторичный. У нас же призванье иное: у нас в необходимости участвовать, так сказать, в выставках и в вернисажах в качестве участников, да, но мы не избавлены от необходимости, обязанности, долга комментария, и это, собственно говоря, словесное, вербальное, текстуальное сопровождение художественной деятельности, это, собственно говоря, и есть то предназначение искусствознания, которое так или иначе его оправдывает. Поэтому, в общем-то, и нужно писать, мы в идеале – как поэты. На самом-то деле, поэт, литератор должен писать, он должен заниматься литературой, и эта литература для поэта, для гуманиста, для какого-нибудь писателя – это литература художественная, но и мы тоже занимаемся литературой, но литературой научной в строгом смысле слова. Хотя выражение «литература об искусстве», словесность, посвящённая искусству, – это очень конкретный термин, именно это составляет основной корпус того материала, который называется, на самом-то деле, традиционно теорией искусства, ведь теория искусства зарождается вместе с практикой искусства. Ибо искусство обязательно для употребления, это такого рода активность, дело, вслед за которым в обязательном порядке предполагается пользователь, и этот пользователь может опыт своего пользования так или иначе зафиксировать. Последняя, уже посмертная книга Эрнста Гомбриха как раз так и называется «Использование образов», и этот пользовательский аспект очень и очень принципиален и очень важен, это делает искусство осмысленным, то есть предназначенность искусства – это его назначение и это значение искусства. Это в широком смысле слова «значение», то есть и всё значимое, то, что придает искусству значительность и значимость, и то, что содержит в себе искусство, его содержание, которое определяется, собственно говоря, наполнением этой самой практики художественной. И если мы поймём, для чего это создано и что оно само создает и созиждет, тогда мы поймем это само искусство, а если ещё будут тексты, которые осмысляют это использование, вообще замечательно. Поэтому, конечно же, эта литература об искусстве, посвященная ему словесность – это очень важная составляющая истории искусств, это и есть история искусства, то, что можно рассказать, что есть повествование, рассказ. Для некоторых историков искусства эта литература и эти тексты представляют собой источники, но это слишком узкое, слишком, в общем-то, неполное, мягко говоря, понимание того, что есть эта литература об искусстве, потому что это очень суженное представление о том, что, вообще-то говоря, искусство. Для некоторых искусство – это произведение искусства, но это не совсем так, художник – это тоже часть искусства, а публика, адресат – тоже искусство, и по большому счёту искусство состоит из этих трёх составных частей, объединенных именно искусством, повторяю, как техникой, то есть практикой осмысленного и целенаправленного применения некоторых навыков ради достижения некоторых результатов. Фактически, мы этим словом «искусство» называем вещи очень разные, разные и по-разному предназначенные для изучения, подразумевающие разные методы, разные подходы, предполагая изучение публики, изучение самого художника, изучение его произведений. Проблема заключается в том, что для историка искусства под руками, находятся только сами предметы искусства, сами произведения, и он ими занимается, так сказать, по бедности, потому что он другого ничего не имеет. И тогда-то для него, конечно же, литература, тексты будут источником, хотя, строго говоря, артефакты – прямой предмет исследования, изучения, внимания, интереса, а источники – побочный. Но эти самые тексты являются ключом к пониманию именно той среды и того контекста, в котором произведения искусства создавались, и сами по себе произведения искусства в этом смысле суть источники для исторического исследования, но недостаточные и не совсем, получается, полноценные, то есть не исчерпывающие.

В этом случае помогает как раз теория, она опять здесь выступает на первый план, мы должны разобраться, мы должны выбрать для себя, что мы, какого мы придерживаемся взгляда, какую мы занимаем позицию концептуально, то есть каков состав нашего, так сказать, мыслящего аппарата, из чего состоит наше, так сказать, мышление, что в нём есть, что в нём осталось, застряло, что, так сказать, в нём поселилось по тем или иным причинам. Иначе говоря, от того, как устроено наше сознание, наше мышление, зависит, как будут устроены и результаты этого мышления, в том числе и наши научные разнообразные достижения, поэтому и теория тут же соприкасается с методологией.