Онейрические образы

Ну и, наконец, самая знакомая и отчасти любимая форма образности, – сновидение, что есть, строго говоря, галлюцинация в состоянии сна. Иначе говоря, есть процесс сно-видения, когда я в состоянии сна разглядываю эти образы, одно дело – я смотрю на них, другое дело – как они мне являются. Тут есть одна большая хитрость: образы сновидения должны быть осознаны, то есть, пока я не проснусь, я не знаю, что это образы сновидения, что я видел сны, более того, я обязательно должен, хотя бы сам себе, рассказать, что я видел, то есть это всегда еще и образы, связанные с функцией памяти, а также – речи и рассказа.

Поэтому очень многие представители аналитической философии даже подозревают, что сновидение – это в известной мере языковая фикция. Пока я не облёк сон в слова, пока я не придал образам характер рассказа, они как будто бы и не существуют, пока я сплю, я, в общем-то ещё не могу осознать, что это сон. В этом все дело, поэтому это, конечно же, галлюцинация, но возможная лишь при определённом состоянии тела, находящегося в покое и пассивности.

С сновидениями много связанного и научного, и квазинаучного, и мифического, и мистического, потому что потрясает воображение способность человека жить другой, не дневной и крайне насыщенной по виду и по смыслу жизнью. При том что есть люди как-то по-особенному одаренные видеть сны, при том что почти все видят цветные сны, это как раз миф о чёрно-белых снах.

Но дело в другом: есть сны очень дифференцированные, подробные, не менее детализированные, чем сама действительность, чем сама жизнь, которую во сне человек проживает за совсем небольшое время. Но, повторяю, требуется еще одно время – «время рассказа», чтобы все то, что мне привиделось, обрело в моих же глазах характер несомненной реальности, когда я проснусь.

Но, тем не менее, лишь при внешнем наблюдении за сновидцем видно, что он, когда спит, одновременно и не спит. Более того, есть стадии этого сна: засыпание, потом цикл так называемого быстрого движения глаз (БДГ), когда человек вроде как уже успокоился, и вдруг у него начинают вращаться зрачки, он, действительно, рассматривает какие-то картинки, как будто веки у него открыты («Подымите мне веки, подымите»). Дело не в том, что поднять или не поднять, их подымать вовсе не обязательно, всё равно всё видно. Все наблюдали, как спят собаки, как они во сне скулят, облизываются, вращают носом, лапами перебирают, во сне куда-то бегут, кого-то преследуют, за хозяином, за дичью, за собственным хвостом. Столько всего происходит, но участвовать в этом нет никакой возможности. Тем более что после БДГ наступает цикл, или стадия глубокого сна, и когда мы, между прочим, просыпаемся от приснившегося кошмара, когда сердце стучит и пробивает холодный пот, то такое происходит в стадии глубокого сна. БДГ никогда не даёт таких эффектов: всякие могут сниться ужасы, но испуг, страх, паника и пробуждение связаны с погружением в этот сон без сновидений.

Правда, всё выглядит таинственно и странно: быть может, как это скорее разные категории сновидений, а не стадий сна, а душа просто покидает бренную телесную оболочку, уходит в иные миры, где с ней нечто происходит? Мифология онейризма – более чем будоражащее мысль, равно как и онейромантика, начиная с античности и вовсе не заканчивая «Толкованием сновидений»… У Лафкрафта есть целый цикл рассказов о профессиональном, сознательном сновидце, который во сне посещает разные реальности, почти не человеческие в своей извращенности и омерзительности, почти что патологически подавляющие детальностью, серьезностью и конкретностью всего описываемого. Но все его путешествия заканчиваются пробуждением в собственной каморке, и он бесконечно счастлив возвращением к обыденности.

Всё возвращается на круги своя, всё требует изъяснения, все упирается в смысл – его наличие или отсутствие. Это необходимость не только в осмыслении случившегося – вчера или в раннем детстве, это, по всей видимости, и потребность видеть сны, чтобы иметь материал для последующего истолкования и грядущей, соответственно, жизни. У снов своя логика, чтобы там ни говорили про Фрейда и чтобы он сам ни писал, но он совершенно справедливо считал, что единственная его настоящая книга, то, чем он оставил след в науке и не только в ней, – старый и смертельно больной Фрейд к себе относился очень критично, – то, за что он будет держаться до конца, – это «Толкование сновидений», первая его самостоятельная книга, датированная 1900 годом. Там он открывает механизм и логику снов, и дело не в том даже, что мы видим что-то реальное или не реальное, приятное или отвратительное, а что это обладает своей собственной непреложной структурой, своей логикой: сны подаются нам, преподносятся, согласно определённым и очень жёстким механизмам. Таек что психоанализ – это структурализм, и открытие Фрейда заключается в том, что бессознательное – это самое характерное в нашей психике – не то, что не нуждается, а не считается с реальностью, живёт своей жизнью, а мы невольно и покорно реализуем эти безжалостные, ибо дочеловеческие, животные правила бессознательного, законы его самодостаточности, самоорганизации, самореализации и, как следствие – тотальности. И никакая проблема семантики не может быть даже обсуждаема без учета психоаналитической метатеории, где терапия идет рука об руку с критикой.