1 Дирак п. Электроны и вакуум. М„ 1957. С. 4-5.

укорененности в целостной культурно-исторической эпохе. Экспрессив­ные возможности искусства весьма велики. Искусство отражает опреде­ленные фундаментальные черты мироощущения эпохи — и именно такие,

которые может выразить только оно. Так, музыка, родившаяся в XX в., не может оказаться тождественной музыке барокко, ведь сам XX в. звучит по-другому в сравнении с прошлыми эпохами. Искусство воспроизводит тончайшие интуиции, обостренно отзываясь на глубинные культурные процессы. То, что еще незаметно на рационально-дискурсивном уровне, часто уже схвачено художественным чутьем. Искусство — это чувстви­тельнейший орган человеческого сознания.

Идеяединогохудожественно-научного познания

Сегодня наука и искусство существенно отделены друг от друга. Этот факт сам по себе является важным культурным феноменом. Он отражает сложную динамику современной культуры, заставляет задуматься о ее глубинных основаниях. В свое время об этом писал М. Вебер, фиксируя тенденцию расщепления единой европейской культуры на экспертные субкультуры. Что несет с собой это расщепление? Дифференциация куль­туры, как и всякое сложное социокультурное явление, не может быть оце­нена однозначно. Конечно, взаимная отделенность науки и искусства позволяет каждой из этих областей максимально сосредоточиться на про­фессиональной разработке собственных тем. Однако есть и отрицатель­ные стороны этого явления. Они связаны со своего рода односторонно­стью научной и художественной сфер. Тревога по поводу нарастающей

взаимных изоляции была высказана в известной работе английского уче­ного Ч.П. Сноу «Две культуры» (1959).

Но всегда ли наука и искусство были столь автономны? В прежние века связи между ними были гораздо теснее. Это особенно ярко видно на примере эпохи Возрождения. Как указывает Т. Кун, в это время жи­вопись, например, рассматривалась как область, где, как и в науке, происхо­дит кумулятивный рост результатов, где возможно прогрессирующее продвижение и достижение все более совершенных изображений приро­ды; «Леонардо да Винчи был только одним из многих, кто свободно пере­ходил от науки к искусству и наоборот, и только значительно позднее они стали категорически различаться»²³.

В более позднее время образцом сочетания художественного и науч­ного мышления явилось творчество И.В. Гете (1749-1832). Он был сто­ронником цельного постижения мира. Он полагал, что художник и естество­испытатель реализуют один и тот же проект, проникновения в природные тайны, постижения ее сути. Свою собственную деятельность И.В. Гете рас­сматривал именно в таком ракурсе, не признавая отношения к себе как к только поэту. Как известно, оригинальный метод научно-художествен­ного познания привел И.В. Гете к его учению о первофеноменах, исследо­ванию цвета, открытиям в биологии.

Для сближения науки и искусства в объединяющий их проект универ­сального познания имеются действительные основания. Ведь и наука, и искусство обитают в общем культурном поле, имеют дело с одной и той же реальностью. В философской литературе даже высказывается точка зрения, что на самом деле не существует двух разных видов познания — художественного и научного, существует единое познание, базирующее­ся на единых фундаментальных законах человеческого разума.

Интересны в этом плане взгляды известного французского поэта

и искусствоведа Поля Валери (1871-1945). Он развивает рационалисти­чески ориентированное эстетическое учение, исходящее из присутствия разума в художественном творчестве. В основе и науки, и искусства ле­жат одни и те же законы понимания и образного представления вещей, некая интуиция тонких структур. Валери проводит в этой связи интерес­ную аналогию между воззрениями Леонардо да Винчи, считавшего, что пространство структурировано особыми светящимися линиями, и Майкла Фарадея, тоже наглядно представлявшего системы силовых линий поля

(как писал о нем Дж. Максвелл, «Фарадей очами своего разума видел

силовые линии, пересекающие все пространство»²⁴). Валери утверждает, что существуют универсальные схемы разума, общие для любых видов познания, поэтому «между Искусством и Наукой нет разницы по су-ществу»².

Резюме. Итак, в общем жизненном пространстве культуры наука и ис­кусство не только взаимопроникают, но и взаимодополняют друг друга. Ведь научный взгляд в силу своей специфики приводит к некоему утриро­ванно абстрактному, деантропоцентрированному восприятию реально­сти. Художественное отношение к миру в определенной мере может ком­пенсировать эту односторонность. Искусство предоставляет нам средства осмыслить цельное, конкретное, индивидуальное, интуитивно-образное. Вопрос о достижении гетевского идеала, т.е. о возможности воссоедине­ния науки и искусства и о развертывании единого проекта научно-худо­жественного познания, остается спорным. Но несомненно то, что научное познание включает в себя и определенные моменты художественного восприятия. Искусство дарит ученому плодотворные интуиции, обогаща­ет его тонкими смыслами, развивает его чувствительность, способность понимания и умственного созерцания.

¹ Куи Т. Структура научных, революций. С. 2 і 2

¹ Там же. С. 516.

9.4. Наука и религия

Проблема взаимоотношений науки и религии весьма неоднозначна. Прежде всего она не может быть сведена к какому-то одному плану рас­смотрения. Обсуждение этой темы происходит в обширном и размытом контексте. Ведь при ее обсуждении собирательный термин «религия» используется для обозначения широкого спектра явлений — и религиоз­ных убеждений и верований, и религиозных текстов, и религиозных кон­фессий, и религиозных переживаний, присущих тем или иным ученым. Аналогичным образом понятие науки тоже может быть раскрыто с разных сторон. Так что за постановкой вопроса о взаимосвязях науки и религии скрывается целый комплекс различных проблем. Поэтому заметим, исхо­дя из сказанного, что разработка темы «наука и религия» не может иметь какого-то одноплоскостного ракурса.

В настоящем параграфе мы не сможем рассмотреть всю панораму взаи­моотношений религии и науки. Здесь будет кратко рассмотрена лишь проб­лема значимости религиозных представлений для научного познания.

Еще не так давно в отечественной философской литературе (как, впро­чем, и во многих работах западных авторов в прошлые десятилетия) бьгго-вали представления о неустранимой конфликтности научного и религиоз­ного сознания в целом. Сегодня ясно по крайней мере, что эта концепция, берущая начало из идеологии Просвещения, является слишком упрощен­ной и поверхностной. Специальные исторические исследования показыва­ют, что взаимоотношения научного познания и религии на самом деле являются в несравненной степени более сложными.

Религиозные представления в основаниях науки

Становление новоевропейской науки проходило в религиозном кон­тексте. В § 8.3 уже говорилось о важном воздействии идей Реформации на

формирование математического естествознания. Вообще для деятелей

научной революции научное познание было наполнено высоким религиоз­ным смыслом. Религия давала им абсолютную точку отсчета для развер­тывания научного проекта. Христианское мировоззрение, проникнутое верой в совершенное и гармоничное устройство мироздания, а также да­вавшее убежденность в способности человека как образа и подобия божьего приблизиться к правильному пониманию замысла Творца, созда­вало для них необходимую и незаменимую идейную поддержку. В. Гей-зенберг, ссылаясь на исследования К. фон Вайцзеккера, подчеркивает, что основа доверия к математическим структурам, которое было присуще И.Кеплеру, Г. Галилею и другим деятелям научной революции, была рели­гиозной; для них математическая физика являлась непосредственным от­ражением божественных творящих идей²⁵.

В последующий период для представителей новоевропейской науки была характерна сложная динамика убеждений. Начиная с эпохи Просве­щения личные воззрения и настроения ученых были весьма различными — от откровенно атеистических до глубоко религиозных. Но общая траекто­рия мировоззрения ученых, конечно, шла на снижение религиозного па­фоса. Однако, по-видимому, не стоит считать именно науку проводником и генератором атеистических идей. Ведь с эпохи Просвещения все общество в целом, все культурные сферы были вовлечены в интенсивный процесс секуляризации, утраты религиозных начал.

Можно ли сказать, что основания науки являются религиозно индиффе­рентными? По-видимому, это заявление было бы не совсем точным. Дело в том, что, в строгом смысле, основания науки не могут быть эксплициро­ваны к чему-то однозначному. Ранее уже неоднократно говорилось, что наука не представляет собой концептуального монолита. Ученые расходят­ся во взглядах даже по внутренним теоретико-методологическим вопро­сам. Поэтому говорить о едином отношении науки в целом к религиозным установкам не приходится. Как отмечалось в § 9.1, не существует какого-либо однозначного научного мировоззрения и одни и те же результаты на­учного поиска подлежат совершенно различным интерпретациям. Подчерк­нем еще раз, что вопрос о началах бытия является метафизическим. Ограниченный опыт науки не позволяет ей рассуждать о мире в целом. Кон­текст оснований науки весьма диффузен; он допускает самый широкий круг различных представлений, в т.ч. и представлений религиозного характера.

Потребность современной науки в религиозной идее?

Что касается настроения современных ученых в отношении религии, то они тоже весьма различны. Впрочем, наблюдается некая закономер­ность, согласно которой представители более созерцательных разделов

науки (прежде всего физики-теоретики) более склонны к религиозным

настроениям, чем ученые-практики (скажем, представители технических или медицинских наук). Тем не менее после длительного расцвета просве­щенческой идеологии сегодня наблюдаются признаки некоторого измене­ния мировоззренческих тенденций.

Многие ученые ныне с готовностью откликаются на различные гипоте­зы и идеи, явно вовлекающие в обсуждение религиозных тем. Например, оживленные дискуссии в свое время вызвал т.н. антропный принцип (Дж. Бар­роу, Ф. Типлера в «Антропном космологическмом принципе» (1986).

Согласно этому принципу (в различных версиях) архитектоника мира да­леко не случайна; значения фундаментальных констант как бы подогнаны друг к другу самым тщательным образом, так, чтобы стала возможной жизнь и в конечном счете существование человека. Иными словами, струк­тура мироздания оказывается центрированной на человеке, продумана настолько, чтобы обеспечить для него условия существования. Этот аргумент привлекателен для тех, кто видит в нем свидетельство (или даже научное доказательство) наличия божественного разума. Но обсуждение антропного принципа показало, что проблема здесь вновь упирается в не­однозначность интерпретации, т.к. этот же факт можно толковать и по-дру­гому — как доказательство потенциала самоорганизации природы, наличия в ней эффективных механизмов саморегуляции и креативности. Как тракто­вать одни и те же явления, зависит от личной позиции ученого.

Вообще в последние десятилетия заметно возросло количество книг и статей, написанных учеными на религиозные и метафизические темы. В этом ряду известность приобрели работы физиков Ф. Капры «Дао физики» (1975), Д. Бома «Целостность и внутренний порядок» (1980), Э. Вигнера, Дж. Уиллера, А. Янга и др. В них проводятся параллели между современной

наукой и учениями Востока, древней философией, мистическими концеп­циями и т.п. Существует обширный фонд литературы, критикующей карте­зианский механицизм и прочие установки традиционной науки, пытающий­ся выйти к некоему холистическому мировоззрению, совмещающему

научное и вненаучное (религиозное, мифологическое, паранаучное) знание.

Это показывает, что многие ученые и философы сегодня пытаются найти да­леко идущий новый синтез философии, науки и религии. Причина таких

настроений коренится в известной однобокости науки, в ее мировоззренче­ской незавершенности. Научное устремление требует для своей полноты

какой-то высшей, ведущей идеи, которую сама наука сформировать не может. Назревшая и обсуждаемая сегодня потребность науки в новом миро­воззренческом синтезе указывает на то, что научному познанию нужна высокая метафизика, прежде всего религиозная идея.

Проблема совместимости науки и религии. Вера и разум

Однако в более широких кругах и ученых, и общественности по-прежне­му остаются популярными взгляды о несовместимости научного позна­ния и религиозной веры. В отношении христианства ситуация выглядит примерно так. В своих метафизических симпатиях ученые часто согласны признать существование неких высших сил, неких разумных начал природы и т.п., но до полного принятия христианской веры дело не доходит. Христи­анское вероучение во всей полноте своей двухтысячелетней традиции,

с его развитой обрядовой, духовно-практической, богословской сторонами по-прежнему кажется большинству современных людей далекой ар-хаикой,

к которой в лучшем случае можно относиться с уважением, но принять безо­говорочно достаточно трудно.

Весьма показателен здесь пример с А. Эйнштейном, вызвавший в свое

время интерес общественности. В 1940 г. в Нью-Йорке состоялась конфе­ренция, посвященная науке, философии и религии, к которой А. Эйнш­тейн подготовил статью. В ней он отрицал идею личного Бога, выдвигая достаточно типичные аргументы о ее несовместимости с научной карти­ной мира, о ее самопротиворечивости и т.п. Поскольку эти взгляды были вы-сказаны одним из крупнейших умов XX в., статья вызвала широкий резонанс. С ответом А. Эйнштейну в работе «Теология культуры» высту-пилизвестный философ и протестантский теолог Пауль Тиллих (1886— 1965). Он тщательно разобрал и отверг аргументацию А. Эйнштейна. Но главным в работе Тиллиха было предостережение против легкомысленно­го отношения к христианской теологии: теология намного серьезнее, чем это кажется дилетанту, пусть даже и крупному ученому, «следует просить критиков теологии обращаться с ней так же тщательно, как это требуется, например, от того, кто имеет дело с физикой»²⁶.

В ходе изложения П. Тиллих рассматривает еще одну типичную труд­ность, стоящую на пути гармонии веры и разума, — уничижительную ха­рактеристику веры по сравнению со знанием в теоретико-познавательном смысле. В этой связи он предупреждает, что сведение веры к некоему позна­вательному акту является распространенным заблуждением. Вера не есть всего лишь низкодоказательное знание. Вера — это центрированный акт

всей личности, сложнейший личностный феномен. В науке же принятие

какой-либо вероятной гипотезы есть не вера, а лишь предварительное веро­вание. Собственно же противостояние веры и знания, по П. Тиллиху, состоит в том, что сам научный метод тоже выступает как предмет особой веры, объект предельного интереса («Всякийраз вере противостоит вера, а не знание»²).

Укажем также на теоретико-познавательное исследование этой проб­лемы, принадлежащее талантливому русскому философу В.И. Несмело-ву, — «Вера и знание с точки зрения гносеологии» (1913). По его мнению, вера тоже есть особого рода знание, но такое, предмет которого не­возможно подвергнуть непосредственному эмпирическому изучению. В.И. Несмелов показывает, что вера и знание совместимы в логическом плане, т.к. они не вызывают противоречия в принципах научного мышле­ния. Противоречие религиозной вере составляет лишь атеистическая мета­физика, усвоенная учеными.

Итак, совместима ли религиозная вера с научным сознанием? Ответ на это каждый дает своим личным решением. Религиозная вера — это явле­ние особого порядка. Она основана на свободном выборе человека, требу­ет его ответственного участия; она имеет для человека не отвлеченно-тео­ретическое, а жизненное значение.

Научное познание с религиозной точки зрения

Существует и такой ракурс темы «наука и религия», как взгляд на на­учное знание и на сам научный проект с религиозной точки зрения. Но этот ракурс отсылает к сложнейшим духовно-мировоззренческим вопро­сам. Они выходят за рамки нашего рассмотрения. Ограничимся лишь ссылкой на суждение прот. В.В. Зеньковского (1881-1962), известного русского философа и православного богослова. Он указывает на то, что т.н. автономия науки связана с ее отрывом от живой связи с христиан­скими началами.

«И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего», — говорит ап. Павел (Римл. 12, 2). Но путь христианской

рецепции и добывания знаний в свете обновленного ума труден. Он был

подменен на Западе простым разграничением знания и веры. В этом слу­чае религиозное сознание не преодолевает ограниченность человече­ского естественного разума, а лишь склоняется перед ней. «Именно так и развилась на этой почве идея «автономии» естественного разума, из чего позже выросла и вся система «нейтральной» культуры со всеми ги­бельными последствиями этого»,¹ — замечает В.В. Зеньковский. Одна­ко разыскание истины не есть только дело одного разума, а есть «обра­щенность всего духовного нашего состава к познанию подлинной

реальности». Познание должно быть не гипертрофировано, но органич­но связано со всей полнотой духовной жизни. «Эта зависимость работы от общей духовной жизни и есть одно из основных положений христиан­ского учения о познании»²⁷.

Резюме. Таким образом, проблема взаимоотношений науки и рели­гии не сводится к узкопознавательной трактовке. Ее полный разворот

требует выхода в исторический, метафизический, нравственно-этиче­ский, культурологический и, конечно, духовно-мировоззренческий пла­ны. Назревшая потребность в новом синтезе выводит нас к глубочай­шим проблемам западной и вообще современной культуры и ее предельных оснований.

9.5. Наука в общем культурном проекте

Наука как продолжение культурного проекта

Итак, сложность изучения феномена науки состоит в том, что он должен рассматриваться в разных планах. С одной стороны, необходимо видеть

науку в ее специфике, как отдельную, автономную область человеческой

деятельности; в § 7.3 говорилось об относительной замкнутости научного

сообщества, о собственных задачах научной деятельности, ее саморегуля­ции. С другой стороны, нужно видеть науку и в ее родстве, общности с дру­гими сферами социокультурного пространства. Мы неоднократно под­черкивали, что в основание науки входит широкий круг вненаучных предпосылок; мы видели, что через картину мира наука связана с общим культурно-историческим контекстом (§ 9.1), что эта связь пронизывает схемы и ориентиры научного мышления (§ 9.2). Мы рассматривали, на­сколько сильно воздействуют на научную деятельность факторы общест­венной жизни (§ 7.4), говорили о том, что наука не может отгородиться от ценностно-этических вопросов (§ 6.3), и о том, насколько сложно ее ны­нешнее положение с точки зрения возможностей ее легитимации (§ 7.5).

Теперь мы должны увидеть науку как продолжение общего культур­ного проекта. Наука — это культурный феномен. Она может быть рас­смотрена не только как особая экспертная субкультура, дифференциро­вавшаяся из объемлющей культурной среды, но и как часть общего культурно-мировоззренческого замысла. Наука — это та часть общего культурного проекта, которая развертывается в познавательном плане и использует для этого теоретико-исследовательские средства.

Рассмотрение науки в некоем абстрактно-универсалистском, надыстори-

ческом ракурсе приводит к тому, что забывается само ее происхождение. Эту

ограниченность критиковал в своих поздних работах крупнейший философ

Эдмунд Гуссерль (1859-1938). Он ясно показал, что наука не является сугубо отвлеченным подходом, а вырастает из смыслов самой жизненной практики, из жизненного мира повседневности. Далеко зашедшая специализация науки, математизация естествознания, высокая степень ее абстракций приве­ли к утрате наукой ее исходного смыслового фундамента¹.

Но наука не имеет собственного мировоззрения в его метафизической

и ценностной полноте. Наука не отвечает на важнейшие смысложизненные

вопросы. Наука — лишь одна из сфер (хотя и весьма влиятельная) общего

жизненного уклада. Поэтому мы должны видеть ее в более широком кон-