¹ Логика научного исследования. М„ 1965. С. 28­194

1 Л. Лаудин. Наука и ценности // Современная философия науки. М., 1996, с. 329-332.

193. степень срочности решения проблемы (первоочередная или долго­срочная);

194. структурно-дисциплинарные аспекты проблемы (относится ли она к ведомству специальных проблем какой-либо одной научной обла­сти, находится ли на стыке двух-трех наук (пограничная проблема)

или же имеет принципиально междисциплинарный характер (комп­лексная, интегральная проблема).

Всесторонняя оценка научной проблемы естественно переходит в сле­дующий этап разработки, который представляет собой ряд практических

шагов по непосредственной подготовке научных изысканий.

Этап выдвижения проекта. Здесь решается широкий круг задач.

В содержание данного этапа входит разработка исследовательского проекта, что связано не только с теоретико-методологическим рас­смотрением подходов к проблеме, но и с институционально предпи­санными действиями по планированию и подготовке будущих иссле­дований. Прежде всего это касается процесса т.н. обоснования темы

исследования, т.е. представления исследовательского проекта научно­му сообществу и его административно-организационным инстанциям.

Общий смысл процедуры обоснования темы состоит в том, чтобы продемонстрировать наличие важной нерешенной научной (или научно-

практической) проблемы и показать, что предполагаемое исследо­вание действительно должно решить те или иные аспекты исходной

проблемы.

На стадии выдвижения проекта производят интерсубъективную про­верку и обсуждение предыдущих этапов разработки научной проблемы.

Проект подвергается всестороннему рассмотрению. Ученые обсуждают, насколько правильно поставлена данная проблема: истинно ли заключение

исследователя о том, что обнаруженное неизвестное действительно неиз­вестно, действительно ли существенна предполагаемая новизна решения,

насколько адекватен исследовательский проект содержанию проблемы

и ее методологическим аспектам. При этом изучаются, соответственно, доводы за и против как постановки самой проблемы и связанного с ней исследовательского проекта, так и оценки актуальности и реализуемости проблемы; выдвигаются и обсуждаются альтернативные варианты, уста­навливаются ее взаимосвязи с другими проблемами данной научной об­ласти, принимаются теоретические и организационные решения и т.п. Итог этого процесса выражен в окончательной корректировке и принятии научным сообществом проблемы и предложенного исследовательского проекта.

Таковы основные этапы постановки научной проблемы. Следует отме­тить, что эта схема, изложенная как связная последовательность, имеет скорее дидактическое значение, а не буквально описывает реальный про­цесс работы. Конечно, в реальности процесс разработки проблемы выгля­дит гораздо сложнее; различные этапы в нем наслаиваются и перекрыва­ются, например и оценка, и анализ проблемы часто выполняются почти одновременно; далее на любой стадии возможен возврат к предыдущим шагам для их уточнения (например, после стадии интерсубъективного

обсуждения нередко происходит следующая разработка проблемы начиная

с ее нового предварительного выдвижения в другом варианте) и т.п.

В научной деятельности, видимо, вообще больше различных замысло­ватых циклических, спиралевидных и т.п. траекторий мысли, чем посту­пательно-линейных.

Динамика проблем в научном познании

В определенном смысле можно сказать, что проблемы ведут собствен­ную жизнь в науке. Они возникают, развиваются, трансформируются, ре­шаются, вновь возобновляются, пересматриваются и т.п. Не надо пред­ставлять решение проблемы однократным актом. Одна и та же проблема, уже однажды решенная, может ставиться повторно, требовать более точ­ного, более современного решения, т.е. это как бы сквозная, непреходя­щая проблема. Возможны и целые серии проблем, когда они образуют

последовательность, каждая из которых сохраняет какую-то часть содер­жания предыдущей, В таком случае говорят об их преемственности. Часто трудности в решении проблемы, приводящие к ее длительному существованию в науке, связаны с характером ее принципиальной разре­шимости: так, проблема может не поддаваться решению в общем виде, а разрешаться лишь в частных аспектах. Например, важное место занима­ет проблема неразрешимости в математике, где разработаны специальные методы проверки принципиальной разрешимости тех или иных задач. Исследование разрешимости — это достаточно мощная методологиче­ская стратегия, как бы исследование второго порядка, показывающее,

нужно ли вообще браться за решение имеющейся проблемы.

В целом динамика проблем отражает, с одной стороны, картину актуаль­ных социальных потребностей. Поэтому отбор проблем для очередности их

решения, осуществляемый в институциональных структурах науки, должен учитывать нужды практики. Но сугубо утилитарный подход, сиюминут­ное мышление тоже были бы нежелательной крайностью, т.к., с другой стороны, приоритетность решения научных проблем должна соответ­ствовать и внутренним потребностям науки. Ведь динамика проблем вос­производит и саму динамику научного познания вообще.

Наличие и даже рост проблем в какой-либо научной области не означает

ее слабости. Напротив, как раз то мышление, для которого не существует проблем, для которого все объяснимо и просто, находится в состоянии стаг­нации, интеллектуального застоя. Чем более высокой степени развития до­стигает научное познание, тем выше уровень интенсивности постановки и разработки соответствующих проблем. Или, иными словами, с ростом научных достижений открывается все более широкий проблемный горизонт.

Используя ракурс научных проблем, мы получаем определенный масш­таб для рассмотрения общего хода научного познания. Эта тема будет про­должена в § 3.5 (в связи с проблеморешающей моделью Л. Лаудана).

3.2. Факт

Несмотря на интуитивную ясность понятия «факт», при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно многозначно. Можно выделить такие его значения: факт как нечто реально существующее, синоним реальнос­ти вообще (это онтологическое понимание факта, причем в самом широ­ком смысле); факт как логическая форма, т.е. как фактуальное суждение; научный факт как форма научного знания.

Далее, говоря о факте, будем иметь в виду именно научный факт. Факт науки — это не просто срез реальности самой по себе, а нечто принципиально соотнесенное с научным контекстом, осмысленное в нем. С логической стороны научный факт не выражается обязательно в виде какого-то единичного конкретизирующего суждения; скорее сле­дует полагать, что логическая форма репрезентации факта достаточно относительна и сопряжена с некоторой теорией, в которой факт интерпрети­руется; это станет яснее чуть ниже.

Определение научного факта

Научный факт — это форма научного знания, фиксирующая достовер­ные данные, установленные в процессе научного познания. В отличие от факта в широком понимании (как синонима реальности вообще), научный

факт обладает следующими специфическими свойствами.

195. Методологическая контролируемость. Это означает, что фактуаль-ное знание принято как достоверное тогда и только тогда, когда оно полу­чено и проверено приемлемым с точки зрения научной методологии спо­собом.

196. Теоретическая значимость. Это означает, что фактуальное знание изначально имеет для исследователей теоретический смысл и интерес.

Для ученых важен не любой факт сам по себе, а факт значительный, не­тривиальный.

197. Онтологическая универсальность. Факт, отобранный наукой из непрерывного «потока» окружающей нас действительности, не замк­нут в своем единичном содержании, которое всегда связано с бесчис­ленной массой сопутствующих случайностей и несущественных инди­видуальных подробностей. Научный факт репрезентативен в том

смысле, что он репрезентирует всегда больше, чем содержится в не­посредственном единичном наблюдении или испытании. Он представ­ляет собой целый класс (потенциально бесконечный) ситуаций и эф­фектов подобного же типа. Или, иными словами, он типичен; если он

получен в какой-то конкретной научной лаборатории, то может и дол­жен быть воспроизводим не только в ней, но ив любой лаборатории. Факт содержит в себе некую устойчивую структуру, которая собствен­но и может быть воспроизведена. Он экстраполируем на неограни­ченную совокупность тождественных, однородных, изоморфных случаев, в которых соблюдены необходимые условия, относящиеся к существу этого факта.

Все три свойства научного факта взаимосвязаны: теоретически значи­мым является лишь то, что методологически подконтрольно и универ­сально, а методологический контроль как раз и направлен на обеспечение

универсальности и, следовательно, теоретической значимости.

В отличие от научного факта, факт в обыденном, вненаучном понима­нии (факт повседневной жизни) не подлежит жесткому методологическо­му контролю (в большинстве случаев мы, как правило, вообще не задаем­ся вопросом, как получено то или иное знание, принимая его просто на

веру); обыденный факт представляет интерес лишь для той или иной сферы повседневной практики, берется в определенной перспективе жизненного мира и обычно имеет индивидуальный характер (насыщен

массой единичных и случайных деталей, имеет ситуационно-обусловлен­ные и неповторимые черты и т.п.).

Рассмотренные особенности научного факта показывают, что он име­ет сложную природу. Он как бы находится на пересечении различных со­ставляющих научного познания: так, на содержание факта оказывают влияние и теоретические представления, и допущения, и логические нор­мы, и конкретные методологические предписания, и результаты научных

дискуссий (например, различного рода соглашения), и философские

принципы. Научный факт не следует понимать как непосредственную реальность в несколько наивном смысле. Напротив, научный факт являет­ся особого рода конструктом: факты, которыми оперирует научное по­знание, специальным образом обработаны, «очищены». Уже непосред­ственно в ходе наблюдения или эксперимента исследователь оценивает и упорядочивает эмпирический материал, производит «отсев» фактов

и их «очистку» от случайных примесей, отбирая наиболее репрезентатив­ные, существенные данные, перепроверяя сомнительные результаты; при этом он следит за поддержанием стандартных условий испытаний, устанавли­вает связи между переменными, производит обобщения и т.п. Таким образом, правильное «производство» опытного факта — предмет постоянной заботы исследователя-эмпирика в ходе его познавательных интеракций с природой.

Если же мы взглянем на генезис факта еще более широко, то обнару­жим, что на формирование факта оказывает воздействие весьма обширный

спектр опосредующих моментов: и языковые, и категориальные (впервые описанные И. Кантом), и когнитивно-психологические, и социокультур­ные (например, стиль мышления), и инструментально-технические (отно­сительность к средствам наблюдения) составляющие.

Роль фактов в научном познании

Научный факт является и результатом научного познания (т.е. резуль­татом процесса установления факта), и исходным основанием для теоре­тической деятельности. Как известно, важнейшая роль факта в науке состо­ит в том, что он является базисом для разработки научных теорий, для проведения теоретических рассуждений.. Подобно тому как любая дискус­сия должна начинаться с какой-то исходной почвы, разделяемой участни­ками, так и научные теоретические рассуждения основываются прежде всего на исходном фактуальном материале. Вообще говоря, научная дис­куссия — это всегда обсуждение фактов, преломленное порой в очень сложных, специфических теоретических системах; кстати, саму процедуру использования фактов в научных рассуждениях именуют эмпирической аргументацией. И.П. Павлов называл факты «воздухом ученого». Действи­тельно, вся научная деятельность концентрируется вокруг поиска, установ­ления, подтверждения, интерпретации, объяснения, предсказания фактов.

Например, даже математика нуждается в собственном фактуальном

базисе, в специфическом опыте! Л. Брауэр, основатель интуиционистско­го направления в математике, подчеркивает в согласии с некоторыми идеями И. Канта, что математик мыслит на основе определенного рода

интуиции, позволяющей ему работать с особой предметностью математи­ческих объектов и связанных с ними фактов. Итак, научный факт — твердая почва познания.

Факт в структуре научного знания

При дальнейшем изучении положения фактов в научном познании об­наруживаются существенные сложности.

Факт далеко не так прозрачен, как это кажется на первый взгляд; за­труднения, которые может вызвать эта тема (и неоднократно вызывала в действительности), связаны со следующим. Надо четко понимать, что

то, как выглядит факт в конкретной теоретической системе и какую роль

он в ней играет, не означает, что это и есть его абсолютное, окончательное и неизменное во всех теоретических системах свойство.

Разберем это несколько подробнее. Итак, относительно научной тео­рии факт выступает как ее базис; он функционирует в ней как:

198. инвариантный.

Это означает, что в рамках данной теории мы можем менять гипоте­зы, по-иному формулировать проблемы, выдвигать различные объясне­ния, пытаться связывать один и тот же факт различными внутритеорети-ческими взаимоотношениями, спорить о его смысле — но при всем этом сам факт (если он уже принят именно как имеющий статус факта) не подвергается сомнению и оспариванию, не может придумываться или предполагаться ученым, не может изменяться и исправляться. Факты — это, как говорилось выше, твердая почва теоретического мышления. Сказанное касается и взаимоотношения различных теорий между собой; они могут совершенно по-разному интерпретировать одни и те же фак­ты, давать им чуть ли не противоположный смысл, но при этом факт для тех теорий, которые согласны между собой насчет его статуса факта,

сохраняет инвариантность относительно объясняющих теорий. Факт

имеет межтеоретическое значение, ведет самостоятельное существо­вание;

199. элементарный.

Это означает, что в рамках данной теории факт выступает как ее

концептуальный элемент. С логической стороны он представлен в тео­ретической системе как некое единичное суждение, обладающее устой­чивым позитивным значением. Если, скажем, в теоретических рассуж­дениях гипотезы могут состоять между собой во взаимоисключающем

отношении (или отношении альтернативности), то фактуальные суж­дения всегда только совместимы друг с другом. То же касается отно­шения факта и гипотезы: если фактуальное и гипотетическое суждения противоречат друг другу, то в процессе рассуждения будет отвергнуто суждение, имеющее статус гипотетического, и сохранено суждение,

имеющее статус фактуального. Суждение-гипотеза не имеет статуса

самостоятельного истинностного атома, его значение всегда предвари­тельное, поэтому гипотеза как вводима в контекст теоретической сис­темы, так и устранима из него; факт же не обладает таким свойством. Факты — неустранимые элементы теории, теория не может их игнори­ровать или отбрасывать; она лишь «надстраивается» над ними.

Таковы логические свойства фактуальных утверждений внутри

теории.

Но это только часть картины. Важно также понимать, что свои логи­ческие свойства факт приобретает именно внутри теории (иными слова­ми, теоретический каркас в логическом смысле первичен относительно фактов). Вне какого-либо теоретического контекста бессмысленно гово­рить о том, что факт инвариантен и элементарен. Попытки абсолютизиро­вать внутритеоретические свойства факта как его «свойства вообще» при­водили к различным сложностям.

200. Кажется привлекательным придать фактам некое абсолютное, внетеоретическое значение, как бы статус реальности самой по себе. С этой точки зрения факты порождены некоторым непосредственным столкновением субъекта с реальностью. Такое представление бытовало в неопозитивистском периоде философии науки. Фактуальные утверж­дения, напомним, понимались там как «протокольные высказывания» (см. § 1.4). Установленные факты с позиций неопозитивизма абсолютно инвариантны, элементарны и теоретически нейтральны. Они представ­ляют собой независимый внетеоретический базис теорий. Однако, как

уже обсуждалось, эта точка зрения несостоятельна. В чисто эмпириче­ских утверждениях содержатся неустранимые теоретические компо­ненты.

201. Другой вариант непонимания взаимосвязи фактов и теоретиче­ского контекста связан с монотеоретической абсолютизацией факта.

С этой точки зрения предполагалось, что факт может быть интерпрети­рован и исчерпывающе объяснен только в одной, единственно истин­ной теории. Поэтому, грубо говоря, если мы видим, что теория противо­речит каким-то фактам, необходимо сразу же отбрасывать данную

теорию и искать другую, адекватную им. Однако это методологиче­ское предписание (характерное для концепции К. Поппера) расходится с действительным ходом научного познания. Монотеоретический под­ход ошибочно представляет научное познание как некую единствен­ную теорию, непрерывно растущую на фактуальном базисе. Но на са­мом деле все гораздо сложнее. Теоретический контекст той или иной предметной области может включать в себя некоторую совокупность теорий различного уровня и назначения. Фактуальные утверждения могут фигурировать одновременно сразу в нескольких подобного рода теориях. Есть теория интерпретативная, которая дает фактам некую исходную интерпретацию, придавая им собственно фактуальный ста­тус, и есть теория объясняющая, которая дает им собственно теорети­ческое объяснение.

Заслуга в опровержении монотеоретического подхода во многом при­надлежит Имре Лакатосу (1922-1974). И. Лакатос показывает, что когда мы видим «столкновение теории и факта», на самом деле речь идет о вза­имоотношении двух теорий — исходной и объясняющей; но их отноше­ние не является неизменным. Например, теория более высокого уровня сама может интерпретировать факты, т.е. судить их и в случае расхож­дения с собственными положениями отбрасывать (скажем, придавая им

статус несущественных аномалий, артефактов и т.п.)¹. Это, конечно, су­щественно осложняет процесс прямой проверки теории фактами. Если одна теория расценивает опытные данные как неоспоримый факт и при­дает им соответствующие логические функции, то за рамками данной теории оказывается возможным увидеть, что научный факт — это лишь определенный конструкт; поэтому другая теория вполне может разобрать его на части, оспорить и т.п.

Таким образом, ход научного познания представляет собой достаточ­но замысловатую игру различных теоретических уровней, концепций и контекстов. В ходе теоретического продвижения сам фактуальный ба­зис приобретает вид некоторой многослойной структуры. Так, из первич­ных фактов нижних эмпирических уровней в ходе осмысления получают­ся факты более высокого порядка и вновь подвергаются дальнейшей интерпретации. В результате этого образуются целые иерархии фактов

(и объемлющих их теоретических систем), своеобразные концептуаль­ные «лестницы». Это характерно и для естественных, и для гуманитарных наук. Важно понимать, что в этом процессе ничто не может быть априор­но расценено как абсолютно неоспоримое. Одна теория, исходная, может

подавать базисные факты для дальнейшего объяснения более высоким

уровням, но другая может оценивать их и обесценивать, например игно­рировать как несущественные или отбрасывать как ошибочные, лишая их самого фактуального статуса. Вообще говоря, ничего нельзя знать зара­нее относительно обнаруженных фактов. Мы в общем случае не знаем,

в какой ситуации та или иная эмпирическая находка получит статус науч­ного факта (и, следовательно, войдет в теоретический контекст как инва­риантный логический элемент), а когда будет отклонена, все решают конк­ретные обстоятельства и содержательные соображения. Поэтому, кстати, ученый должен проявлять (и проявляет) определенную бдительность по

отношению к результатам эмпирических исследований.

Итак, научный факт не имеет своей абсолютной сущности вне теорети­ческой системы; он получает собственно фактуальный статус (и прису­щие ему логические свойства) всегда только в каком-либо теоретическом контексте и в результате сложных внутритеоретических и межтеоретиче­ских проверок.

'Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследователь-ских программ. С.74-75.

Логическая форма факта

Научный факт репрезентируется в фактуальном высказывании. В раз­личных ситуациях те или иные утверждения могут выступать в роли фак-туальных. «Вода замерзает при температуре О °С»; «После введения меза-тона артериальное давление стабилизировалось на уровне 90/50»; «Полное солнечное затмение зафиксировано в 12 ч 16 мин» — в определенных

обстоятельствах эти предложения выступают как фактуальные. Но научный факт может иметь и более абстрактную природу, например математический факт «Если множество формул имеет модель, то оно

имеет и счетную модель»; ведь доказанное математическое утверждение — теорему — тоже следует считать фактом.

Существует ли какая-то точная логическая форма факта, благодаря

которой мы могли бы четко отличить, является данное утверждение фак-туальным или теоретическим?

Ясно, что этот вопрос является продолжением вопроса «Существуют

ли абсолютные факты?», или, точнее, его логическим срезом. Несмотря

на то что в контексте той или иной теории обычно представляется интуи­тивно понятным, какое из утверждений является фактуальным, общей ло­гической формы факта не существует. Предпринимались попытки все же

найти такую форму. Здесь следует указать прежде всего на предложение

Поппера считать адекватной формой т.н. сингулярные (или частные)

утверждения, относящиеся к конкретным событиям в конкретной прост­ранственно-временной области, например «К данной нити приложен вес

в 2 фунта». Действительно, на практике именно с утверждениями такого

вида чаще всего и связано функционирование фактов (преимущественно

в естественно-научных теориях). Однако, как отмечалось критиками, эта форма не дает четкого логического критерия фактичности по многим при­чинам (любое сингулярное утверждение можно уточнять до бесконечно­сти, и в нем всегда останутся универсальные термины). Выступает ли данное утверждение в роли факта, всегда зависит от содержательных

обстоятельств. Поэтому фактуальные предложения (или предложения,

которым приписан фактуальный статус) весьма разнообразны по сво­ей форме; факты, как уже отмечалось выше, могут интерпретироваться на разных теоретических уровнях; при сравнении друг с другом могут

быть указаны факты более конкретные и более абстрактные, более част­ные и более обобщенные и т.п. Отметим также, что применяется и репре­зентация фактов, вообще не использующая форму высказывания {непропо­зициональная), например графическая (график, диаграмма, геометрический чертеж), формульная (скажем, структурная химическая формула). Только

конкретный контекст научного рассуждения определяет, что в данном слу­чае будет рассматриваться как факт.

Итак, мы вновь приходим к выводу, что научный факт обретает свой статус только внутри концептуальной системы. Понимание этого сумми­ровано в следующем выразительном тезисе.

Тезис о теоретической нагруженности факта

Это положение представляет собой в некотором роде обобщение те­зиса о теоретической нагруженности наблюдения (см. § 2.3). Напомним, что там речь шла о зависимости содержания наблюдения от предшествую­щих ему теоретических предпосылок и установок наблюдателя, которые и задают смысл эмпирическому материалу. Теперь же вопрос связан со

статусом научного факта вообще.

Тезис возник в постпозитивистской философии науки как реакция на

неопозитивистскую программу поиска абсолютного эмпирического бази­са познания. Критиками этой программы было показано, что нейтрально­го опыта вообще не существует. Так, например, У. Куайн отмечает, что даже истины, формулируемые в языке здравого смысла, — это тоже в не­котором роде достаточно сильные утверждения, превосходящие горизонт непосредственных впечатлений, и мы вводим в повседневном опыте до­пущения о существовании обычных вещей окружающего мира точно так же, как, скажем, физик вводит допущения о существовании ненаблю­даемых объектов¹. Среди ярких критиков неопозитивистской концепции

следует также назвать американского философа У. Селларса, развенчав­шего миф о данном. Согласно У. Селларсу представление о первичных

данных ощущений является фикцией; на самом деле всякое непосред­ственно данное имеет сложную природу, связанную с самой способно­стью понимать язык, и становится собственно фактом лишь в рамках определенного концептуального каркаса. Это касается и научных теорий, и повседневного опыта².

¹ Quint' n: van O. Word ano¹ Object, P. 21-25.

- Ss&taa №. Science, Perception and Reality. London; New York. 1963

Что же касается картины соотношения факта и теории в собственно научном познании, то тезис теоретической нагруженности обращает вни­мание на тесную связь научного факта и теоретического контекста. Резюмируем основные моменты этой связи: науку интересуют не все фак­ты вообще, а только существенные (т.е. научное познание селективно); факты поданы в познавательных научных контекстах не в чистом виде, а всегда репрезентированы в некотором теоретическом языке (имеющем собственные онтологические допущения, исходные понятия, границы выразительных возможностей и т.п.); факты всегда хотя бы минимально обработаны и осмыслены, включены в какую-либо исходную интерпре­тирующую теорию; факты получают собственно фактуальный статус

и сопутствующие ему логические свойства (инвариантность, элементар­ность) только посредством теоретического же решения и принятия.

Но, как и всегда в тех случаях, когда дело касается соотношения эмпи­рической и теоретической составляющих, не следует бросаться и в край­ность теоретизма. Как известно, на смену неопозитивистскому эмпириз­му была выдвинута т.н. холистская концепция (греч. ко1о& — «целый, весь»), последовательным защитником которой был как раз один из выдаю­щихся ниспровергателей неопозитивизма У. Куайн. Мы уже упоминали в § 0.4 о его метафоре арки для прояснения представлений о целостном характере научной теории. Если неопозитивистская программа предпола­гала, что научные теории могут быть в некотором роде составлены из пер­вичных эмпирических элементов (и логико-методологических структур), то постпозитивистская идея, наоборот, состояла в постулировании нере-дуцируемости теории до внетеоретических элементов; или, выражаясь иначе, она утверждала главенство целостной теории над ее составными частями. Это привело к новой крайности теперь уже противоположного сорта: теперь оказывалось, что все есть теория, а пресловутая твердая почва эмпирического базиса — это продукт самой же теории. В такой ситуации легко прийти к выводу, что научная теория вообще не нуждает­ся в опыте! Примером данного «бросания в крайность» может служить позиция П. Фейерабенда. Он заявляет, что каждая теория предлагает свой собственный «способ видеть мир». Тогда между представителями различ­ных теоретических позиций не может быть взаимопонимания, т.к. терми­ны, которые, как кажется, являются одними и теми же, на самом деле

используются в разных значениях, специфичных для каждой замкнутой

в себе теории. Скажем, «время» в механике Ньютона и в теории относи­тельности Эйнштейна — это совершенно разные понятия. Однако уста­новка, подобная позиции Фейерабенда, приводит к контринтуитивным следствиям. Получается, что различные теории — это различные замкну­тые и самодостаточные сферы; но как же тогда возможно взаимопонима­ние ученых, защищающих различные концепции, различные точки зре­ния? Как вообще в таком случае возможна рациональная дискуссия, аргументация, если ученые не опираются ни на что надежное, автоном­ное, не зависящее от тех или иных теоретических конструкций? (См. под­робнее о проблеме несоизмеримости § 4.4.)

Таким образом, тезис о теоретической нагруженности факта, доведен­ный до предела, неминуемо должен был привести к абсурдным выводам. Эта опасность была замечена быстро. Например, в 60-70-е гг. XX в. в фи­лософии науки развивалось течение научного реализма (тот же У. Сел­ларе, а также X. Патнэм, Дж. Смарт и др.). Оно пыталось противостоять иррационалистической трактовке науки, защищая ту точку зрения, что наука все же опирается на нечто реальное (однако реализация программы научного реализма оказалась не очень удачной).

В чем же состоит удовлетворительное решение этой проблемы? Сле­дует заметить, что окончательного решения не существует и до настоя­щего времени. Но в целом острота этой темы несколько снизилась. Сей­час все же преобладает понимание того, что в любом случае не стоит делать крайних выводов из тезисов о теоретической нагруженности эмпи­рического базиса. Из того что научный факт обретает свой статус только внутри теоретического контекста, не следует, что из-за этого якобы ока­зываются скомпрометированными его познавательная ценность и эмпи­рические свойства.

Действительно, факт рождается в ходе научного познания весьма сложным образом; он сразу же вводится в замысловатую, порой голово­ломную игру теоретических уровней и позиций. Он многократно оце­нивается и интерпретируется, получая новые смыслы и формулировки, и в процессе этого учеными достигается все более полное его понима­ние, но все это означает, что факт реально включился в ход научного познания, который сам по себе достаточно сложен и заранее не предсказу­ем. (Что, впрочем, и делает науку столь интересным занятием.) Те же, кто отрицает на основании этой сложности существование объективного опытного базиса вообще, просто хотели бы идти по легкому пути. Но та­кая позиция — это следствие упрощенного взгляда на науку. Сторонни­кам этой точки зрения хотелось бы видеть науку некоей алгоритмизирован­ной интеллектуальной работой. Можно также сказать, что это вывернутый наизнанку неопозитивизм. Поскольку нет абсолютного внетеоретического базиса, то нет и опытного базиса вообще. Этот вывод на самом деле яв­ляется логической ошибкой, которая называется преувеличенной альтер­нативой.

Да, научный факт принципиально соотнесен с теоретическим контек­стом, но именно это и дает ему возможность быть достоверным, научно значимым знанием.

В целом проблема научного факта — это одна из конкретизаций сквоз­ной темы эмпирической и теоретической составляющих научного позна­ния (§ 1.4). Затруднения, которые вызывала и вызывает настоящая проб­лема, связаны с особым местоположением факта в структуре научного знания.

Итак, научный факт занимает пограничное эмпирико-теоретическое положение: он одновременно является и представителем самой реально­сти, и частью теоретической системы.

Образно выражаясь, именно это «двойное гражданство» научного факта, т.е. сочетание его самостоятельности (позволяющей ему быть твердой почвой для науки) и соотнесенности с теоретическими систе­мами, и является основным источником драматизма этой философско-

методологической проблемы. 3.3. Гипотеза

Под гипотезой (греч. hypothesis — «основание; догадка») понимают научное утверждение (систему утверждений), которое:

202. по своей логической характеристике имеет статус предположения, т.е. истинностное значение ему (по крайней мере, на данный момент) не при­писано, и поэтому оно расценивается лишь как возможное, вероятное;

203. по своему содержанию представляет собой (разумеется, в случае под­тверждения) некоторое новое знание, например оно говорит о сущест­вовании нового явления или свойства, неизвестной ранее закономер­ности, и т.п.;

204. по своей цели должно существенно продвинуть научное познание — (либо прямо предложить решение проблемы или задачи, либо сущест­венно способствовать этому), скажем, прояснить общую ситуацию,

внести порядок в структуру данных, предложить методологические процедуры и т.п.

Классификация гипотез

Для классификации гипотез применяются определенные основания. 1. Вид познавательного действия, которое совершается по отноше­нию к изучаемому объекту. Ведь посредством выдвижения научной, гипотезы достигается какой-либо эффект; в зависимости от этого эффекта выделяются следующие разновидности гипотез:

205. интерпретационная — отвечает на вопрос "что это?"; дает исходную интерпретацию изучаемому объекту (например, антрополог выдвига­ет подобную гипотезу, столкнувшись с каким-то неизвестным пове­денческим комплексом, действием);

206. описательная — отвечает на вопрос «каков этот объект?»; дает ту или иную характеристику изучаемому объекту, чаще всего относится к разного рода эмпирическим исследованиям (скажем, социолог вы­двигает гипотезу о степени миграционной активности населения

данного региона);

3) систематизирующая — ее можно считать специальным случаем опи- сательной; вносит определенную упорядоченность в структуру изу- чаемых данных: предлагает классификацию, типологию, различного рода эмпирические обобщения и т.п. (скажем, врач и психолог пы­таются сгруппировать собранную ими совокупность симптомов в симп-

томокомплексы — синдромы);

207. объяснительная — отвечает на вопрос «почему это так?»; представля­ет собой попытку дать объяснение тем или иным фактам, т.е. в зависи­мости от вида объяснения (см. § 1.3) выдвинуть предположение о причинах, законах, генезисе и истории объекта, предложить логиче­скую связь между объясняющим и объясняемым и т.п.;

208. экстраполяционная — отвечает на вопрос «в какой степени это может иметь значение для другого объекта?»; осуществляет перенос информа­ции из одной предметной области в другую, причем часто здесь предпола­гается сама возможность существования какого-то иного объекта или наличия у него каких-то характеристик, соотношений; центральную роль экстраполяционные гипотезы играют прежде всего в моделировании;

209. методологическая — отвечает на вопрос «как это лучше изучать?»;

в отличие от других гипотез, она направлена не на сам изучаемый

объект, а на познавательные действия; она рефлексирует по поводу

исследовательских процедур. Скажем, экономист, разрабатывая для изучения экономической системы исходное уравнение общего равно­весия, решает вопрос о выборе переменных, о дополнительных огра­ничениях на возможную форму уравнения и т.п.

На практике введение гипотезы часто приносит сразу несколько полезных эффектов: например, удачная объяснительная гипотеза одно­временно предлагает и описание, и систематизацию, и новые методологи­ческие приемы. Так, в психотерапии гипотеза, объясняющая невроз как форму заученного поведения, имела комплексное значение, послужив фундаментом для особого поведенческого подхода. Также ярким приме­ром систематизирующей гипотезы, оказавшей мощное комплексное дей­ствие, может служить предложенный Д.И. Менделеевым (1869) периоди­ческий закон химических элементов.

2. Место в структуре исследовательской работы. Процесс вы­движения и разработки гипотезы является не одноактной процедурой,

а достаточно длительной деятельностью. В зависимости от местоположе­ния в этом процессе можно выделить различные виды гипотез. Есть гипо­тезы предварительные, промежуточные, окончательные; есть гипотезы основные и вспомогательные (которые, сопутствуя основной, могут быть уточняющими, детализирующими, побочными, иметь разного рода «тех­нический характер» и т.п.); есть базисные и подчиненные (базисная вво­дится непосредственно актом полагания, имеет более общее содержание, подчиненные являются гипотезами 2-го, 3-го,..., п-го порядков и логиче­ски выводимы из.базисной)0 и др.

Среди специальных разновидностей научной гипотезы следует указать также на т.н. математическую гипотезу. Это понятие ввел СИ. Вавилов (1944). Математическая гипотеза имеет экстраполяционные, описатель­ные, систематизирующие и другие функции. Она широко применяется

в современной теоретической физике, являясь ярким выражением преоб­ладания в ней формально-математического стиля мышления. Суть ее состоит в том, что физик-теоретик, сталкиваясь с какой-то новой обла­стью явлений, ищет подходящий для нее математический аппарат, более

или менее адекватные формы уравнений, варьируя их, изменяя вид, гра­ничные условия и т.п., в некотором смысле подобно тому как музыкант

подбирает на слух мелодию (см. также § 4.1).

Роль гипотез в научном познании. Гипотезы как новации

Роль гипотез определяется новацией, которую они привносят в науч­ное исследование. С введением гипотезы должны открыться новые гори­зонты поиска, новые теоретические перспективы. Наиболее показатель­ное и красочное проявление этого — способность гипотезы (хотя и не всегда) давать предсказания доселе неизвестных эффектов. Чаще всего предсказание сопряжено с другими познавательными действиями (интер­претацией, объяснением и т.п.). Нередко предсказание оказывается логи­ческим следствием какой-то базисной гипотезы, может быть дедуцирова­но из нее.

Однако возможны и такие предсказания, которые не имеют под собой

дедуктивно-логической основы, им присущ как бы свободный, интуитив­ный характер; здесь на первый план выводят не точный расчет, а именно смелую идею, догадку. Такого рода гипотезы всегда являются особенно эффектными. Прекрасным примером подобной смелой идеи в истории на­уки может служить предположение Дж. Максвелла, который обнаружил формальное сходство уравнений в разных областях — между построен­ными им уравнениями электродинамики и уравнениями распространения волн в упругой среде; эта аналогия подсказала ему замечательную догад­ку о волновой природе электромагнитных возмущений (что было под­тверждено в 1886 г, Г. Герцем, экспериментально получившим электро­магнитные волны). Рассматривая этот случай, можно заметить, что гипотеза Дж. Максвелла носила «чисто предсказательный» характер, подпадая (по нашей классификации) под тип экстраполяционной. Дейст­вительно, в той ситуации, когда экстраполяционная гипотеза переносит информацию на объект, который еще не обнаружен, она становится пред­сказательной по преимуществу.

Предсказание какого-либо факта — это новизна эмпирическая; по­мимо этого, гипотезы несут с собой новизну теоретическую и методоло­гическую. Вообще новационный потенциал гипотезы тем больше, чем

больший круг перспектив она открывает. Это означает, что гипотеза, претендующая на существенную новизну, должна не просто упорядочи­вать имеющийся эмпирический материал, но и воплощать действитель­но фундаментальную идею.

Научная гипотеза — это в конечном счете всегда прыжок в неизвест­ное. Новация, которую несет с собой гипотеза, может быть различного объема: от единичной догадки до целой теории. История науки знает со­держательно богатые, полноценные теоретические системы, которые ис­ходно были выстроены гипотетическим, чисто интуитивным путем. Ряд превосходных образцов научной интуиции дает нам квантовая физика.

Так, примером подобной «высшей музыкальности» мысли (по известной

характеристике А. Эйнштейна) служат работы Н. Бора по созданию

планетарной модели атома, В. Паули по решению проблемы распределе­ния электронов (принцип Паули), а также разгадка Э. Ферми явления

бета-распада (В. Вайскопф назвал ее «фантастической работой, памятни­ком интуиции ее автора»¹.)

Логико-методологические требования к научной гипотезе

В развитых научных дисциплинах гипотеза выдвигается на фоне уже имеющегося массива теоретических знаний. Разумеется, она не может его игнорировать. Но, с другой стороны, мы не можем сдерживать какими-то заранее заданными рамками сам процесс свободного порождения гипотез; вообще говоря, нет такой меры, согласно которой гипотезу можно было бы априорно отвергнуть как слишком смелую. Таким обра­зом, выдвижение гипотез в научной практике осуществляется в некото­ром диапазоне между двумя крайностями — между слишком жесткими отсеивающими условиями и слишком свободным изобретением новых

идей.