1 Поппер к. Логика и рост научного знания. С. 143.

примеров плодотворной экспериментальной деятельности, при которой ре­зультаты экспериментов первоначально интерпретировались неадекватно,

что не снижало значимости самих эмпирических находок. Так, шотланд­ский физик Д. Брюстер, немало содействовавший становлению волновой

¹ Galison P. Bubble Chambers and the Experimental Workplace / Hannawey O., Achinsiein P. (eds.). Experiment and Observation in Modem Physical Science. MIT-Bradford, 1985; Galison P. How Experiments End. Chicago, 1987; Galison P. Image & Logic. A Material Culture of Microphysics. Chicago, 1997.

теории света, сам придерживался противоположной корпускулярной ньюто­новской концепции; однако это не повлияло на значение его открытий: сам он не проверял ту или иную теорию, а просто изучал оптические эффекты¹.

Это означает, что конкретные взаимоотношения эксперимента и тео­рии сложны и изменчивы. Следует помнить, что (см. § 2.3) тезис о веду­щей роли теории был выдвинут в ходе полемики с неопозитивизмом, бла­годаря чему и возникла крайность противоположного рода. Не стоит забывать, что собственно экспериментальная часть работы исследователя тоже имеет важное самостоятельное значение. В тезисе о ведущей роли теории в эксперименте отражена прежде всего реальная ситуация в совре­менной, зрелой, высокотеоретизированной науке, например это характер­но для физики, где имеется огромный массив теоретических разработок,

обширное концептуальное поле различных подходов, идей, математиче­ских структур. Однако если мы встретимся с чем-то абсолютно неизвест­ным, далеко выходящим за рамки привычных теорий, то изучение этого «чего-то» окажется на первых порах почти целиком феноменологиче­ским, не связанным никакой теорией; это будет целиком поисковое, раз­ведывательное исследование.

Таким образом, экспериментальную деятельность нельзя считать лишь лабораторным «придатком» теоретизирования.

Автономия экспериментальных практик

Тема экспериментирования как самостоятельной составляющей науч­ной деятельности стала достаточно заметной совсем недавно, к 80-90-м гг. XX в., когда стал несколько сокращаться перевес теории над эксперимен­том в философии и методологии науки. Появилось большее понимание

того, что экспериментирование, экспериментальная наука в целом имеют более независимое от теорий существование, чем это представлялось в пылу антипозитивистской полемики; в последнее десятилетие выросло количество публикаций, в которых развивается тезис о том, что экс­перименты ведут свою собственную жизнь (П. Галисон, Д. Гудинг, А. Фран­клин и др.). В том числе изучается такой обделенный до недавнего вре­мени вниманием важный аспект научной деятельности, как научная

аппаратура, приборы и их «собственная жизнь» в науке, а также обслу­живающие их научные практики.

Для примера укажем на получившие известность исследования Пите­ра Галисона. Ему принадлежит ряд работ, посвященных физике высоких

' ХакингЯ, Представление и вмешательство. С. 165-169.

энергий в частности «Образ и логика» (1997)'. П. Галисон вводит понятие инструментальной традиции: существуют не только теоретические ис­следовательские традиции (см. § 3.5), но и экспериментальные, имеющие собственную историю; для ученого-экспериментатора продвижение науки вообще выглядит не так, как для теоретика: оно скорее связано с прогрес­сом в экспериментальных возможностях. Инструментальная традиция —

это образование, живущее более долго, чем какой-либо однократный экс­перимент либо группа экспериментов, сопряженная с развертыванием какой-то определенной теории. Необходимо понять самостоятельность и сложность инструментальных практик (instrumentation), не смешивать их с теоретическим прогрессом науки. Теория и экспериментирование — это, по П. Галисону, две различные, но взаимосвязанные субкультуры науки.

Инструментальные традиции — это определенные фуппы навыков (skill group), связанные с использованием того или иного научного прибора или типа приборов. Так, П. Галисон выделяет в инструментальных практиках две традиции, одна опирается на образ, другая — на логику. Они реализуют определенные способы аргументирования. Например, визуализирующие устройства играют огромную роль в продвижении ряда научных дисциплин (физика микромира, молекулярная биология), при этом они вводят особый тип визуальных доказательств. Устройства логического типа связаны с рас­четами, статистическими доказательствами. П. Галисон подробно исследует

роль лабораторно-экспериментальных традиций в науке, доказывая, что

они являются особой плоскостью научной деятельности.

Итак, значение экспериментальной деятельности многогранно: она не только подтверждает или опровергает предшествующие ей теоретиче­ские положения, но и имеет самостоятельную ценность, выступая важ­нейшим средством научного продвижения.

Особенности и ограничения современного научного эксперимента

К особенностям современного научного эксперимента относят: прежде

всего высокий уровень его материально-технического обеспечения, требую­щий, как правило, работы целого научного коллектива; использование мощ­ных технологий обработки данных (компьютерных методов, схем статисти­ческого анализа, использование приемов математического моделирования); взаимодействие подходов из различных областей науки для решения конк­ретных проблем (например, применение методов физики в биологических

исследованиях).

Однако принцип активного вмешательства, лежащий в основе экспе­риментального метода, вызывает к жизни ряд проблем. Это прежде всего проблемы этического и технического порядка, накладывающие на экспериментальный метод существенные ограничения. Так, важной те­мой сегодня является проблема замены экспериментальных вмешательств другими методиками (например, квазиэкспериментированием).

Далее, важной технической проблемой методологии современного экспе­римента является проблема воздействия экспериментальной установки на

сам изучаемый объект и устранимые и неустранимые эффекты такого воз­действия. Здесь методология эксперимента тоже наталкивается на ряд специ­фических ограничений, связанных с особенностями изучаемых объектов.

(Мы уже касались этих ограничений при обсуждении проблем, связанных с измерительными процедурами, см. § 2.2.) Типичной проблемой являет­ся создание артефактов в эмпирических исследованиях, значительно осложняющее решение исследовательских задач. Иллюстрацией этого может служить ситуация в медико-биологических науках, которая приоб­рела значимость еще в XIX в., когда, например, при использовании солей осмия для фиксации препаратов цитологи затруднялись решить, что же они в действительности наблюдают — структуру самой клетки или же

результат индуцированной ученым химической реакции. И сегодня многие

научные направления насыщены методиками, повреждающими и искажаю­щими структуру исходного объекта. Это погружает современный экспери­ментальный подход в целое море артефактов, так что приходится специаль­но учитывать эту опасность: например, использовать сложные методы статистики, чтобы отличить существенные моменты от незначащих откло­нений, привнесенных самим исследующим субъектом.

Итак, методология современного эксперимента высокоразвитая, сложная, постоянно совершенствующаяся. Столкновение эксперимен­тального подхода с серьезными проблемами и ограничениями стимули­рует поиск новых методологических решений: помимо усложнения соб­ственно экспериментальных форм исследования, совершенствуются и такие подходы, как моделирование, наблюдение, а также комбиниро­ванные, синтетические подходы.

2.5. Моделирование

Моделирование (лат. modus — «мера, образ, способ») — один из важ­нейших общенаучных методов. Его особенностью является то, что здесь для изучения объекта используется опосредующее звено — в некотором смысле «представитель» исходного объекта, или объект-заместитель. Исход­ный объект исследования при моделировании называется оригиналом (про­тотипом), а объект-заместитель —моделью. В отечественной философско-

методологической литературе наиболее четкое, ставшее общепринятым

определение предложил В.А. Штофф: «Под моделью понимается такая мысленно представляемая или материально реализованная система, которая, отображая или воспроизводя объект исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает нам новую информацию об этом объекте»¹.

В этом определении зафиксированы сущностные черты метода моде­лирования:

135. наличие объекта-посредника, замещающего оригинал;

136. объект-посредник должен находиться с оригиналом в отношении ото­бражения, т.е. существенного сходства;

137. изучение объекта-посредника должно быть эвристически плодотвор­но: оно должно приносить новую информацию об исходном объекте.

Моделирование в истории науки

Моделирование издавна применялось в познании; еше античный мыс­литель Эмпедокл пытался объяснить функционирование дыхательной

системы животных, используя в качестве модели принцип действия водя­ного сифона, а английский врач XVII в. У. Гарвей представлял работу серд­ца и движение крови в системе кровообращения в виде механической

модели. С начала Нового времени (XVI в.) метод моделирования посте­пенно приобретает все большее распространение, проникая во все отрас­ли научного знания.

Осознание общенаучной значимости этого метода происходит в XX в.

под влиянием успехов кибернетики, продемонстрировавшей возможности

создания и изучения систем, являющихся функционально сходными, хотя и реализованных на разных материальных носителях. Активное обсуждение общеметодологической значимости моделирования началось со статьи Н. Винера и А. Розенблюта «Роль моделей в науке» (1946) — ученых, непо­средственно стоявших у истоков кибернетики. Период 50-70-х гг. XX в. в связи с расцветом кибернетики и использованием системного подхода озна­менован особенно интенсивной разработкой проблематики моделирования как в мировой, так и в отечественной научной и философской литературе.