тературе, в значительной степени обманчивы и вводят в заблуждение, поскольку они никем не анализировались»¹. Н. Бунге вводит ряд иных

1 Бунге м. Философия физики. М., 1975. С. 270.

i Dilworth С. Scientific Progress. Dordrecht, 1981. P. 73-76. Изображение конфликтности в «Гештальт-модели» К. Дилворта состоит в аспектной несовместимости различных взгля­дов на одну и ту же картину: «утка» и «кролик» не могут быть увидены одновременно. Прогрессивность состоит в том, что обе перспективы можно сравнивать по таким критери­ям, как относительные аккуратность той или иной концепции, масштаб ее применения, просто­та. Поэтому, в отличие от дедуктивной модели интертеоретических взаимоотношений, ге­штальт-модель может предложить для их описания более жизнеспособную концепцию. Дилворт разворачивает ее на примерах из истории науки.

³ Forster M.R. Hard problems in the philosophy of science: Idealization and commeiisurability / R. Nola and H. Sankey (ttls.). After Popper, Kuhn & Peyerabend: Issues in Theories of Scientific Method. Australasian Studies in History and Philosophy of Science, khrwer, 2000.

интертеоретических отношений, как формальных, так и неформальных. К формальным, например, относятся такие, как изоморфизм, включение тео­рий, к неформальным — различные семантические (например, одна теория

предполагает другую) и прагматические (эвристические, методологические).

Общая задача построения адекватной концепции межтеоретических взаимоотношений была вполне прозрачно сформулирована К. Дилвор-том: концепция интертеоретических отношений должна описывать и объяс­нять как ситуации конфликта сменяющих друг друга теорий, так и суть прогресса, заключающегося в переходе от одной теории к другой. При­чем сам К. Дилворт показывает, что пресловутое переключение гешталь-

та — не такое уж безнадежное положение дел. Из этой метафоры тоже

можно извлечь позитивное содержание. Дилворт предлагает на основе систематического развертывания этой аналогии т.н. гештальт-модель, которая позволяет совместить как конфликтность, так и прогрессивность в отношениях между сменяющими друг друга теориями².

М. Форстер утверждает, что тезис Т. Куна о принципиальной несрав­нимости теоретических парадигм является спорным. М. Форстер показы­вает, что в научной практике, в частности, происходит сравнение не на уровне базовых теоретических конструкций, а на среднем уровне — уров­не теоретических моделей (следствий из теории плюс вспомогательные допущения). Теоретические модели дают предсказания, и их вполне мож­но сравнить по предсказательной точности. Так, например, были срав­нены планковская модель излучения черного тела с классической моде­лью, решение Эйнштейна проблемы перигея Меркурия с решением

ньютоновской механики и т.п.Эффективная логическая техника для систематического изучения от­ношений между теориями с использованием целого спектра специальных понятий (дефинициональной вложимости, дефинициональной эквивален­тности и др.) разрабатывалась в нашей стране В.А Смирновым, в т.ч. и для

теорий, сформулированных в языках различной структуры³

¹.

Все эти примеры говорят о том, что научные теории действительно можно сравнивать, хоть это и непросто, а также, что проблема межтеоре­тических отношений требует дальнейших исследовательских усилий и что

впереди обширное поле новых вопросов и новых перспектив.

Преемственность научных теорий

Какие элементы наследуют сменяющие друг друга теории?

Как бы ни различались старая и новая теории, они никогда не явля­ются совершенно изолированными друг от друга. Формирование но­вой теоретической системы всегда происходит на платформе старой.

Можно утверждать, что принципиальная преемственность научного

знания вообще является важнейшей чертой научной динамики. Преж­де всего необходимо подчеркнуть преемственность самого импульса научного продвижения. Новая теория принимает эстафету от старой, наследует сам ее вектор, нацеленный на новые приложения, новые об­ласти явлений и вопросы. Хотя подобная преемственность может быть описана преимущественно качественно, она должна рассматриваться как сущностная для научного познания. Научное продвижение — это «устойчивость движущегося велосипеда», и здесь следовало бы признать правоту того, на чем настаивал К. Поппер. Преемственность новацион-ной заостренности — это главный фактор преемственности научного знания. Новая теория (и, шире, новая парадигма) заимствует у старой сам ее момент движения, она вырастает из ее проблем, из ее достижений и, даже в большей степени, из ее неудач (как это было хорошо показа­но Куном).

Действительно, сообщество принимает новую парадигму с намерени­ем решить оказавшиеся неприступными задачи, объяснить плохо поддаю­щиеся пониманию явления. Поэтому новая теоретическая система всегда наследует хотя бы некоторое множество проблем старой, хотя и значи­тельно пересматривает их и дает им новую трактовку. Кроме того, восхо­дящая теория наследует ряд понятий старой (хотя и придает им уже другой смысл, обновляет их), сохраняет некоторые законы, а также более общие положения — принципы (скажем, законы сохранения, принципы симметрии). Часто какие-то элементы старой теории неуловимым обра­зом подготавливают новые концептуальные ориентиры. (Как, например,

^: Смирное В.А. Логические методы анализа научного знания. М , 1987.

по словам Л. де Бройля, теория Гамильтона—Якоби как бы уже подготав­ливает переход от классической механики к волновой¹.)

Е.А. Мамчур, Н.Ф. Овчинников и А.П. Огурцов отмечают, что можно говорить о преемственности научных теорий на трех уровнях - на уровне математического аппарата, на уровне понятий и на уровне фактов. Ситуация с наследованием математического аппарата — наиболее про­зрачная (прежде всего здесь возможен предельный переход на уровне ма­тематического аппарата теорий). С понятиями и фактами дело обстоит сложнее (из-за изменения смысла, как минимум, некоторых понятий ста­рой системы в новой и из-за феномена теоретической нагруженности

фактов). Однако, как подчеркивают авторы, всегда сохраняется некото­рая базисная инвариантность смысла научных понятий в переходе между теориями, и всегда сохраняется некий инвариант в массиве фактуального содержания, не зависимый от существенно отличающихся толкований его в различных теориях².

Сложность и богатство самого универсума межтеоретических взаи­моотношений не позволяют нам дать универсальное описание того, что именно и в каком виде сохраняется или изменяется при переходе от одной теории к другой. Достаточно вспомнить, что всякая научная теория не является замкнутым и формализуемым продуктом, но представляет собой сложное смысловое образование, уходящее корнями в принципиально неформализуемый содержательно-предпосылочный контекст. Вспомним и ту тривиальную истину, что ход научного познания непредсказуем. Что конкретно сохранится в будущей теории, мы никогда не можем знать за­ранее и в общем случае никогда не сможем указать, где следует ожидать выхода за рамки нынешних теорий или откуда грядет революция. Мы не можем ставить своей целью во что бы то ни стало сохранить какие-то

достижения, ведь будущее обновление может отбросить представления, кажущиеся самыми незыблемыми.

Обновление илиразрушение?

Напоследок выскажем общие соображения относительно проблемы

преемственности научного знания. Вопрос об устойчивости содержания науки — это прежде всего вопрос оценки реальной истории науки. Совсем необязательно расценивать смены парадигм как некие катастрофы, перио­дически нарушающие нормальное течение науки. Ведь куновскую модель «от парадигмы к парадигме» можно рассматривать двумя способами.

Можно акцентировать внимание на разрушительном действии ре­волюций, и тогда возникает скептический взгляд не только на прошлое науки, но и на ее современное состояние. С этой точки зрения нам лишь остается ждать следующей революции, которая покажет, насколько ошибочными были наши современные научные представления. Такая пози­ция в итоге приводит крелятивизму (от лат. гєШішї — «относительный») — к взгляду о том, что вообще не существует ничего постоянного, а все наши теории лишь зависят от преходящих исторических реалий.

Другой способ рассмотрения научных революций акцентирует внимание на их созидающем моменте. В таком ракурсе научная революция — это всегда прыжок вперед, интеллектуальный прорыв, значительное обновление научных знаний. В этом смысле не столь важно, сохраняется ли вообще что-нибудь из старой теории. Куда важнее то, что смена парадигм всегда имеет под собой серьезные основания и приносит серьезные достижения. Ведь на­учное сообщество никогда не проводит революцию развлечения ради. Поэтому если оно в конце концов приняло новую парадигму, значит, на то

были действительно веские причины. Как минимум, с научной революцией

обязательно открываются новые теоретические перспективы, интересные и далеко идущие возможности, которые старая парадигма была не в силах предложить. Это означает, что научные революции всегда стоит приветство­вать, а важнейшей характеристикой научного знания следует считать его

постоянную обновляемость (а не постояннуюразрушаемость).

В этом плане сама проблема преемственности, если она рассматри­вается и заостряется утрированно, оказывается искусственной и несу­щественной для понимания специфики научного познания. Ведь вектор

научного движения направлен вперед и только вперед. Здесь уместно процитировать Дж. Агасси, который акцентирует наше внимание на качественном преобразовании науки в ходе революции: «То, что до ре­волюции считалось основным содержанием некоторой теории, после революции оказывается не столь важным. Так, идея неделимости атома — безусловно центральная часть теории Дальтона — не устояла в револю-ции»¹. Действительно, главным в этом процессе является существенное

преобразование представлений, имеющих принципиальное значение.

Дело даже не в том, что какая-то часть содержания старой науки оказы­вается сохраненной и включенной в новое знание, а в том, что после

революции сама смысловая нагрузка, фундаментальные ориентиры этого старого содержания оказываются не столь важными в обновлен­ной картине науки.

¹ Материалистическая диалектика и методы: естественных наук. М, 1968. С. 331.

АгассиДж. Наука в движении//Структура и развитие науки. М., 1978. С. 129.

² Отечественная философия науки: предварительные итоги / Под ред. ЕА. Мамчур, Н.Ф. Овчинников, АЛ. Огурцов. М., 1997. С. 332-336.

Вообще говоря, не столь уж интересно, что именно сохраняется после смены парадигм, сколько — что мы действительно при этом приобрета­ем, на какие новые горизонты выходим, какой нами достигается прирост. Ведь в этом и состоит смысл научных революций и научного продвиже­ния вообще.

Резюме.

260. Проблема несоизмеримости, по всей видимости, не имеет универ­сального решения. Не существует единого для всех случаев стандарта

сравнения теорий.

261. Тем не менее значение этой проблемы для научного познания было несколько преувеличено. Эта проблема была использована в более широ­ком контексте как один из современных «водоразделов» рационализма и иррационализма.

262. Теории, сменяющие друг друга в ходе научной истории, не являют­ся изолированными. Существует богатый спектр интертеоретических

взаимоотношений, которые требуют дальнейшего изучения.

263. В общем случае можно утверждать, что между старой и новой теория­ми существует много преемственных связей, но мы не можем заранее уста­новить рамки преемственности и то, в чем эта связь должна выражаться.

264. Сама проблема преемственности научного знания, будучи постав­ленной в утрированном виде, не является релевантной науке, т.к. наука больше заботится о новациях, чем о сохранении старого.

4.5. Проблема рациональности научного познания

Сама постановка этого вопроса звучит как парадокс. Ведь научное по­знание, как это обычно считается, является образцом рационального мышления. Тем не менее с включением научного познания в многоплано­вые социально-исторические реалии было обнаружено, что научное позна­ние гораздо сложнее, чем это предполагалось с точки зрения каких-либо однозначных стандартов научного продвижения. Основной парадокс этой темы состоит в том, что:

265. научная деятельность явно представляется рациональной; это настоль­ко очевидно, что признание ее иррациональной было бы контринтуи­тивным и даже абсурдным;

266. поиск удовлетворительных средств для осмысления и выражения рационального характера науки пока не привел к решению, удовлет­воряющему всех.

Основная задача исследований, посвященных этой проблеме, может

быть обрисована как задача осмысления понятия рациональности во­обще и исследования того, в какой мере наука может быть понята как укладывающаяся в рационалистическую перспективу.

Проблема рациональности научного познания — это сейчас одна из наиболее актуальных проблем. При обсуждении этого вопроса мы вхо­дим в лабораторию современных науковедческих изысканий.

Становление проблемырациональности в философии науки. «Большая четверка»

В 60-70-е гг. XX в., в период крушения неопозитивистской програм­мы, эпицентр обсуждения проблемы рациональности был обозначен дис­куссиями между представителями «большой четверки», которую состав­ляли Т. Кун — К. Поппер — И. Лакатос — П. Фейерабенд. В позднейшее время эта тема развивалась во многом на пересечении тех сюжетных линий, которые были заданы указанными авторами.

Какие ориентиры наметила «большая четверка»?

Томас Кун. Под влиянием Т. Куна у исследователей науки сформировал­ся устойчивый интерес к тому, как действительно ведут себя ученые, а не как должны были бы себя вести с точки зрения навязываемых им норм. Изучение научного сообщества — вот плодотворный проект, выщвинутый Т. Куном. Разработки Т. Куна стимулировали реформирование и значитель­ное развитие в последние десятилетия социологии науки как самостоятельно­го направления (§ 7.1). В более широкой перспективе социологический пово­рот связан со становлением дескриптивного подхода в теории науки — анализ научного познания сосредоточивается не на разработке норм научной деятельности, а на описании действительного поведения сообщества и вы­явлении тех ориентиров, на которые оно равняется в ходе научного познания.

Но наблюдение поведения ученых поднимает тему разногласий. Действи­тельно, если наука является рациональной деятельностью, то необходимо понять, на каких основаниях в ней периодически возникают разногласия и как они преодолеваются. Иными словами, это вопрос о конкретных механизмах как возникновения разногласий, так и достижения консен­суса в сообществе ученых. Надо признать, что здесь Т. Кун оставил нам

больше проблем, чем приемлемых решений. Именно он акцентировал

и обострил проблему несоизмеримости научных парадигм и затруд­ненной коммуникации групп ученых в период научной революции. Тем не менее он же задал и некоторое направление в анализе данного затруд­нения. Заслугой Т. Куна является то, что он указал на важность понятия ценности для исследований динамики науки. Т. Кун настаивает на том, что регулятивами научной деятельности, определяющими выбор среди конкурирующих теорий, являются не правила или критерии, а именно ценности. Примеры когнитивных ценностей — точность, непротиворе­чивость, область применения, простота. Деятельность ученых не является произвольной; но, регулируя в целом познавательные стратегии сооб-

10- 1410Ушаков 289

щества, ценности оставляют достаточный простор для вариаций: уче­ные, разделяя один и тот же набор когнитивных ценностей, могут значи­тельно расходиться в интерпретации этих ценностей и их применении к конкретным ситуациям. Кроме того, исторически изменяется как спо­соб реализации этих ценностей, так и их вес в общей ценностной струк­туре. Тем не менее, несмотря на то что ценности являются гибкой и вари­абельной системой управления, они существенно регулируют деятельность научного сообщества, накладывая весомые ограничения на принятие решений и задавая определенные эвристические указатели.

Таким образом, Т. Кун отвергает как сведение научной рациональнос­ти к сумме однозначных правил, так и другую крайность — признание иррационалистического характера науки. Предлагаемый им подход осно­вывается на идее мягкой регуляции научной деятельности.

Карл Поппер. Как известно, К. Поппер был давним оппонентом неопози­тивистов (работа «Логика научного исследования», в которой были изложе­ны его основные идеи, была опубликована еще в 1935 г.). К сожалению, мно­гими критиками в его концепции науки было недопонято как раз главное положение, радикально отделяющее позицию К. Поппера от неопозитивист­ской платформы, — это решительное утверждение приоритета динамики над статикой. По мнению К. Поппера наука — это вообще не что иное, как «непрерывная революция», и тот, кто это не признает, не понимает самой сущности научного познания. Именно К. Поппер ввел в оборот сам термин «рост научного знания». Наука остается наукой до той поры, пока она про­должает расти, двигаться вперед. Рост научного знания сущностей для

науки, и ее устойчивость подобна устойчивости движущегося велосипеда.

«Я утверждаю, что непрерывный рост является существенным для рацио­нального и эмпирического характера научного знания, и если наука перестает расти, она теряет этот характер»,— заявляет К. Поппер¹.

Однако в дискуссиях 1960-х гг. он оказался все-таки представителем старой парадигмы в философии науки; его взгляды, которые в неопозити­вистский период выглядели бунтарскими, теперь приобрели изрядный

¹ Поппер К. Логика и рост научного знания. М, 1983. С. 325.

налет консерватизма. Дело в том, что К. Поппер продолжал в целом нор-мативистский подход: он настаивал на том, что динамика научного по­знания не произвольна, а нормативно детерминирована, а также что она имеет направленный характер и, конечно, рациональное содержание. Утверждая традиционный универсалистский рационализм и почти игно­рируя исторические реалии научного познания, К. Поппер оказался несколько в стороне от общего «куновского» дескриптивно-социологи.­ческого поворота. Тем не менее высокий заряд попперовского рациона­лизма оказал воздействие на постпозитивистские дискуссии, и опреде­ленное его влияние продолжается и сейчас.

В попперовской концепции рациональности главная идея, являющаяся концентратом всего попперовского подхода, — это идея критицизма. Сущностное качество рационального мышления — его критичность. Это означает, что рациональность научного познания мы должны видеть не в теоретических достижениях, а в общем критическом настрое самого науч­ного сообщества. Не утверждение своей позиции (и тем самым себя самого) в науке является смыслом деятельности ученого, а предельный критицизм и к себе, и к своим коллегам. Научно приемлемым оказывается лишь то, что в итоге смогло выдержать строгий экзамен разнообразных перекрестных проверок. Поэтому критическая установка — это иснодное интеллектуаль­ное «поле», порождающее саму возможность научного познания. Субъектом

критической установки может (по определению) служить только сообщест­во в целом. Таким образом, научное знание принципиально интерсубъек­тивно, оно рождается в сложной и разветвленной «сети» взаимных прове­рок и корректировок. Важно, что тезис «рационализм есть критицизм» вел к расширению понятия рациональности, к признанию критико-рационалисти-

ческой составляющей и в других областях человеческой деятельности —

политике, юриспруденции, морали и др.

- Вторая важная идея, интенсивно развиваемая К. Поппером, — идея направленности научного познания. Наука, по К. Попперу, — это не про­сто динамика теорий, а динамика направленная, поступательная; К. Поп-пер пытается выразить ее в терминах роста правдоподобности теорий. Идея направленности приводит нас к понятию прогресса, занимающему важное место в дискуссиях последнего времени.

Имре Лакатос. Подход Лакатоса представляет собой некоторую

попытку синтеза позиций Т. Куна и К. Поппера. У И. Лакатоса мы ви­дим попперовскую идею приоритета динамики. Картина науки, нари­сованная им, — это картина развивающихся теоретических структур.

Дать оценку научно-исследовательской программе мы можем только

на основе ее динамических характеристик: наблюдая соотношение ее теоретического и эмпирического роста, мы оцениваем ее как прогрес­сивную или вырождающуюся. Таким образом, И. Лакатос признает

идею прогресса науки и ищет средства его измерения. Учение о науч­но-исследовательских программах является своеобразным ответом Т. Куну. Ведь концепция Т. Куна оставляет пространство для произво­ла в отношении оценки и выбора альтернативных парадигм. И. Лакатос же, признавая куновский тезис о затрудненном взаимопонимании сто­ронников различных парадигм, утверждает, что тем не менее существует объективный критерий оценки конкурирующих теорий. Таким критерием является способность программ решать проблемы и эффективно управлять эмпирическим материалом. Если одна из программ обгоняет другую, то для наблюдателя это объективность, а не результат его субъективный пристрастий.

Кстати, важно заметить, что И. Лакатос — дескриптивист, как и Т. Кун. Хотя это многократно недопонималось: его обвиняли в том, что его мето­дология не дает ученому возможности приложить ее к своей практике. Но Лакатос и не предлагал такой методологии; он не говорил о том, как долж­но поступать ученому, а лишь разрабатывал средство для рациональной

оценки уже сложившихся исследовательских течений.

Для аналитиков-науковедов работы И. Лакатоса определили сущест­венные моменты рационалистических стратегий последующего перио­да. Прежде всего принципиальной является сама идея рациональной

реконструкции. Если история науки представляет нам факты, которые, как кажется, имеют совершенно иррационалистический характер, то задача рационалиста — пересказать ту же самую историю в рациона­листической версии. С И. Лакатоса берет свое начало тенденция вытес­нять иррационалистические толкования, оставляя им как можно меньше

свободного места. Рациональная реконструкция — это предлагаемая

историком науки возможная модель, укладывающая неудобные истори-че-ские факты в рационалистические рамки. Метод Лакатоса — это метод рациональных реконструкций. И. Лакатос подчеркивает, что исто­риографическая реконструкция всегда отличается от реальной истории, исторические факты всегда сложнее, чем это представлено в каких-либо интерпретациях. Историки науки, как рационалисты, так и иррационали-сты, всегда извлекают из исторического материала лишь определенные фак­ты, которые им позволяют увидеть и выявить их собственные исходные установки. Поэтому полное воспроизведение реальной истории — недо­стижимый идеал; некоторое несовпадение реконструкции научного по­знания и каких-то исторических реалий останется всегда. Однако задача историка-рационалиста — продолжать корректировать и совершенство­вать свои модели, искать наилучшие реконструкции.

Концепция Лакатоса подчеркивает принципиально политеоретиче­ский характер научного познания. Научное сообщество ищет не абсолют­но правильную теорию, а работает в режиме сравнения, выбирая оптималь­ную из спектра имеющихся. Еще одна важная черта подхода И. Лакатоса, которую мы встретим в последующем периоде, — это стремление обойтись без использования истинностных параметров для оценки теорий. Вместо этого у И. Лакатоса, как известно, анализируется способность теории ре­шать научные проблемы.

Пауль Фейерабенд. В дискуссиях «большой четверки» П. Фейерабенд, помимо пресловутого тезиса несоизмеримости, существенно акцентировал следующие два момента. Прежде всего это радикальный антинормативизм. Позицию П. Фейерабенда называют даже методологическим анархизмом; она ярко изложена в его знаменитой работе «Против метода» (1975). Дей­ствительно, никто, пожалуй, не заходил дальше П. Фейерабенда в отрицании любых канонов и регулятивов научной деятельности. Его позицию можно выразить в следующем тезисе: «нет такой нормы, которая не была бы опро­вергнута». Он показывает, что реальная практика науки демонстрирует мно­гочисленные случаи нарушения практически всех норм научного познания. Более того, многие продуктивные ученые, добивавшиеся значительных дос­тижений, как раз систематически отвергали общепринятые нормы. Вероят­но, следовало бы считать, что ученые в своем творчестве придерживаются по словам Фейерабенда принципа «все дозволено» {everything goes). П. Фейера-бенд решительно выступает против каких-либо попыток навязать научному сообществу концептуальные каноны, ограничить свободу человеческого мышления. Он отвергает идею единства научного метода, стандарты рацио­нальности, любые универсалистские стратегии, нацеленные на то, чтобы оценить и оказать предпочтение каким-то способам мышления.

Второй момент — принципиальный плюрализм теоретического зна­ния. П. Фейерабенд утверждает принцип, «который призывает созда­вать и разрабатывать теории, несовместимые с принятыми точками зрения», даже если те являются общепризнанными¹. П. Фейерабенд защищает методологический плюрализм более решительно, чем Т. Кун. По мнению Т. Куна «размножение» конкурирующих теорий возникает тогда, когда обнаруживается неэффективность господствующей пара­дигмы, по П. Фейерабенду же, наоборот, компрометация парадигмы возможна, только если уже разработаны альтернативы; выдвижение альтернативных теорий — первичный фактор научного познания.

Современные сюжеты проблемы рациональности

Итак, усилиями названных и прочих авторов был в основном обрисо­ван круг тем, касающихся проблемы рациональности и получивших раз­витие в последующие годы:

¹ Фейерабенд П.К. Ответ на критику // Структура и развитие науки. С. 420.

1 развитие дескриптивного подхода к научному познанию (имеющее явный перевес над нормативными стратегиями) — отказ от универса­листских претензий навязать науке какие-либо стандарты и изучение текущих, конкретно-ситуационных параметров рациональности науч­ной деятельности;

267. дальнейшее выявление и акцентирование роли историко-социологи-ческой плоскости научного познания;

     ¹ Salmon W.C. Carl Gempel on the rationality of science // J. of Phil New York. 1983. Vol. 80. № 10, P. 555-562.

268. изучение внутренних механизмов возникновения разногласий и дости­жения консенсуса в научном сообществе;

269. тема соотношения ценностей, норм, целей и других регулятивов науч­ной деятельности, а также анализ их исторических вариаций;

270. тема направленности, или прогресса, научного продвижения;

271. изучение критико-аргументационных процедур, реально применяю­щихся в науке, и изучение рациональности других форм человеческой деятельности;

272. проблема использования истинностных параметров в анализе науки;

273. программа рациональных реконструкций — разработка и корректи­ровка рациональных моделей науки;

274. тема принципиального плюрализма научного познания.

Постараемся обрисовать некоторые результаты изысканий из этой па­норамы.

Рациональность оперативногоуровня. Байесовскиемодели

Начнем с того, что в научном познании вопрос о рациональности действий ученого касается уже самого непосредственного, оперативно-функционального уровня его деятельности — как бы микроуровня.

В своей ежедневной деятельности, в рутинных операциях лабораторно-

исследовательского характера ученый выполняет массу малых действий. Из них и состоит работа по установлению фактов.

Об этом уровне не следует забывать. Дискуссии о рациональности преимущественно концентрируются вокруг проблем оценки и сравнения теорий, выбора между развитыми, большими концептуальными структу­рами, но это уже макроуровень. Между тем уровень повседневной дея­тельности, оперативного мышления (хотя и он, конечно, не изолирован от макротеоретических проблем) имеет и собственную значимость. Это непо­средственная «ткань» научного поиска, и здесь практические вопросы рациональности решаются ежедневно. Примерами подобного рода проб­лем могут служить практические вопросы планирования эксперимента,

предварительной качественной оценки эмпирических исследований.

Затем, важное место здесь занимают задачи по принятию решений в ста­тистических исследованиях, как то установление уровня значимости,

принятие решения по поводу проверяемой статистической гипотезы и т.п.

Исследователи, занимающиеся изучением рациональности этого уровня, используют различные модели, реконструирующие индуктивное поведение (см. § 2.8) ученого, стратегии его когнитивного продвижения и процессы принятия решений. Разумно предположить, что сравнение и рациональный выбор теорий производятся во многом с помощью тех же самых стратегий принятия решений, которые составляют работу уче­ных на микроуровне. Поэтому аналитики, занимающиеся рационально­стью оперативного уровня, считают ее важной для решения проблемы ра­циональности науки вообще.

Большую роль в этих исследованиях играет т.н. байесовский подход.

Так, в современной американской философии науки байесианские кон­цепции рациональности весьма влиятельны. Эти концепции отталкивают­ся от теоремы Байеса (Бейеса) из теории вероятностей. Теорема Байеса лежит в основе распространенного (хотя и не бесспорного) подхода к ре­шению статистических задач и, как считают некоторые исследователи,

имеет глубокое философское значение¹.

Действительно, хотя т.н. байесовский подход в статистике сталкива­ется с определенными трудностями, связанными с его основным допу­щением о том, что существует априорное распределение вероятностей гипотез и оно известно исследователю, в целом этот подход в некотором

приближении моделирует действительное поведение исследователя.

Байесианские стратегии — это стратегии обновления вероятности гипо­тез в свете эмпирических данных. Стратегия простого байесианизма состоит в том, что исходному «пучку» гипотез приписываются равные вероятности, их общая сумма равна единице, опровергнутая гипотеза получает вероятность ноль, вероятность выживших гипотез автомати­чески увеличивается, их относительный вес удерживается постоянным. В более сложных моделях предполагаются более сложные расчеты. На­пример, предполагается, что исследователь перед испытаниями отбира­ет гипотезу, которая на основании каких-либо содержательных рассуж­дений априорно более вероятна. Далее производится ее эмпирическая проверка. Затем исследователь сопоставляет свои априорные представ­ления с апостериорными, производит оценку того, насколько измени­лось его знание, и на основе этого принимает решение о своих дальней­ших эмпирических испытаниях. Как говорилось в § 2.4, эта общая стратегия реализуется различными способами в современных дизайнах экспериментирования.

Итак, проблема рациональности берет свое начало уже на оператив­ном уровне и «уходит корнями» в весьма тонкие процедуры принятия ре­шений в научной деятельности, включающие оценку вероятностей, риска

и т.п. Поэтому вопросы приемлемой реконструкции и анализа рассужде-

ний оперативно-индуктивного уровня, а также изучение связи этого уров­ня с проблемой рациональности вообще, являются перспективным полем дальнейших исследований.

Подходы к общему определению понятиярациональности

Рациональность — оценочное понятие. Мы квалифицируем чье-либо по­ведение или решение как рациональное или же нерациональное (иррацио­нальное). Вопрос состоит в уточнении критерия нашей оценки — на каком основании мы оцениваем нечто как рациональное? Для этого необходимо прояснить наши интуитивные представления о рациональности вообще. Что­бы раскрыть содержание оценочного контекста, следует установить те поня­тия, которые непосредственно участвуют в наших оценках рациональности. Вкратце остановимся на нескольких базовых понятиях этого контекста.

Разумность. В самом общем смысле рациональность обычно связы­вается с разумностью; поступать рационально — поступать разумно. В подобном ракурсе рациональное означает соизмеримое с человеком. Ведь еще никто не отменял тезиса «человек есть существо разумное» (homo est animal rationale). Действительно, разум — универсальное отличительное свойство человека. Именно это интуитивное понимание того, что челове­ческий ум представляет собой нечто уникальное, и служит своеобразным мерилом, критерием оценки тех или иных сущностей как рациональных. . Можно прилагать предикат «рациональное» к различного рода сущностям. Так, какие-либо деятельность (институция, принцип, структура) могут быть расценены как рациональные. Это означает, что они в самом широком смысле соизмеримы с человеческим пониманием. Когда мы говорим «рацио­нальная структура мироздания», то соизмеряем ее именно с человеческой способностью понимания (intelligere). Однако такой подход, допуская возможность расходящих конкретизирующих трактовок, в применении

к проблемам философии оказывается слишком общим; кроме того, он

должен выдерживать натиск тех, кто настаивает на культурно-историче­ской изменчивости понятия разумности.

Логичность. Это тоже традиционный, классический критерий. В общем случае рационально то, что подчиняется универсальным нормам логи­ки. Скажем, мы можем считать рассуждение рациональным, если оно соответствует логическим канонам, или даже можем потребовать, что­бы теоретическая система считалась рациональной лишь в той мере, в какой она формализуема в рамках некоторого точно заданного логи­ческого исчисления. Сейчас общепринятым является осознание недо­статочности критерия логичности, отождествление рациональности с логичностью является слишком зауженным.. Признано, что рацио­нальность — более широкое понятие (так что, соответственно, и логи­ческая наука сейчас идет по пути расширения своей области занятий);

рациональность присуща не только научному познанию, существуют

другие формы рациональной деятельности (политика, право и др.);

в самой науке реализация рациональных решений происходит доста­точно сложным образом, рациональный характер научного познания не сводится к применению каких-то однозначных логических процедур, а осу­ществляется в весьма сложных процессах, нередко растянутых во времени.

Критичность. В этом ракурсе рациональность отождествляется с общим критическим настроем сообщества, с процедурами строгих и перекрестных

проверок, с готовностью отбросить любые конструкции, обнаружившие

свою неудовлетворительность. Такой подход погружает понятие рацио­нальности в существенно прагматический контекст. Само понятие крити­ческой установки связано в большей мере с поведением сообщества, чем

с возможностью уточнить критерии рациональности с помощью каких-либо логических нормативов. Достоинством этого подхода является воз­можность распространить понятие рациональности и на другие области

человеческой деятельности (всюду, где только возможен собственный критико-аргументационный базис). Недостаток же в том, что он оставля­ет слишком широкий простор для дальнейших конкретизаций непосред­ственных критериев рациональности в науке.

Согласованность. Данное понятие лежит в основе подхода, пытающе­гося оценить рациональность некоторой деятельности через взаимоотно­шения ее внутренних составляющих. В различных вариантах это выглядит как проблема соответствия друг другу: целей деятельности, используемых ею методов, регулирующих ее норм и правил, придающих ей смысл ценно­стей, достигаемых ею результатов. Так, часто используют анализ типа «цель—средство» или щель—результат»; при этом проблема рациональ­ности сводится к понятию эффективности (подобный подход называют также инструментальным). К плюсам этого подхода относится то, что он во многом соответствует интуитивному представлению о действительно рацио­нальной деятельности и, кроме того, позволяет изучать рациональность весь­ма различных структур действий. Корректная экспликация подхода «цель— средство» дана Р. Фоли в «Эпистемической рациональности», (1988).

Однако анализ в терминах согласованности целей, средств и т.п. тоже не является вполне удовлетворительным, встречает возражения. Так, попытка оправдания процедур и норм научной деятельности по­средством достижения ею каких-то целей или соотнесения с какими-то ценностями ставит перед нами новые вопросы. Как в действительности следует определить для той или иной деятельности меру согласованно­сти ее норм с целями и ценностями? Достаточно ли согласование целей и средств для оценки рациональности действия? Критики подхода

«цель—средство» неоднократно отмечали, что согласованность целей и средств не есть самооправдывающееся качество (Г. Сигел, К. Хюбнер и др.). Ведь мы в общем случае не учреждаем цели лишь на том основа­нии, что они достижимы, т.к. даже если наши действия адекватны для достижения целей, это еще не означает, что данных целей вообще стоит достигать¹. Наоборот, сами цели могут быть оценены относительно их рациональности.

Итак, подход с точки зрения внутренней согласованности требует

дальнейших разработок.

Прогресс. Попытка раскрыть специфику рациональности науки через понятие прогресса исходит из признания того, что научное познание — это

прогрессирующая деятельность. Продвижение науки имеет явно направ­ленный характер. Но как следует уточнить и оценить само это направление? Вероятно, наиболее интуитивно приемлемым ответом было бы «направле­ние к истине». Однако проблема истины, как уже говорилось в § 0.6, встречает значительные трудности, далеко не все исследователи склонны им оперировать. Поэтому оценка прогресса в терминах, не прибегающих к истинностным параметрам, могла бы здесь оказаться более приемлемой.

Из конкретных версий такого подхода, получивших широкую известность, следует назвать прежде всего концепцию Ларри Лаудана в «Прогрессе и его проблемах», (1977). Лаудан сознательно пытается отбросить традиционные подходы к рациональности науки, связанные с истинностными оценками. Сего

точки зрения наука — это проблемо-решающая деятельность. Прогресс науки

связан с ее способностью решать концептуальные и эмпирические проб­лемы. Поэтому проблемы становятся и средством измерения научной рацио­нальности, и структурообразующими центрами научного познания, вокруг которых концентрируются эмпирические и теоретические разработки конку­рирующих исследовательских традиций (§ 3.5).

Несмотря на привлекательность подобного проекта, критиками выска­зано множество замечаний. Наиболее существенным возражением явля­ется то, что понятие истины все равно неявно входит в само обсуждение

проблем, ведь необходимо уметь отделить действительную проблему от

псевдопроблемы, правильное решение от неверного. Кроме того, измере­ние прогресса в терминах решения проблем сталкивается со сложностями, ведь, например, явно прогрессивная тенденция может испытывать значи­тельные трудности в своем продвижении, а более осторожная — избегать

их и тем самым обеспечивать себе респектабельный имидж. Итак, поня­тие прогрессивности, конечно, отражает важнейшие черты научной дея­тельности, но отталкивающиеся от него подходы не могут предложить исчерпывающее решение проблемы рациональности науки. Кроме того, сама тема прогресса науки сложна и требует более подробного анализа

(см. также обсуждение концепции Ф. Китчера в § 4.6).

Истинность. С использованием истинностных оценок мы получаем возможность определить цель науки как получение истинного знания, про­гресс науки как продвижение к истине, а. рациональность — как комплекс условий и предпосылок, необходимых для достижения истинного знания. Таким образом, выход к категориям истинности выглядит как самый пря­мой путь характеризации и понятия рациональности и научного познания во­обще. Поэтому находятся исследователи, которых не останавливают обще­известные трудности, связанные с понятием «истина» и его аналогами. Общую философскую поддержку подобным проектам обеспечивает то, что

классический истинностный подход был в своих логических аспектах су­щественно уточнен и обновлен известными работами А. Тарского. Опреде­ленные надежды дает здесь концепция Д. Дэвидсона. Дэвидсон утверждает, что вообще не надо «бояться» понятия истины. Уже то, что мы можем пони­мать друг друга в процессе общения, т.е. сам факт нашей успешной комму­никации, доказывает существование общей для нас и в значительной мере истинной картины мира!¹ Среди аналитиков, сознательно использующих (в противовес Л. Лаудану) истинностные категории (особенно понятие правдоподобности), следует назвать также У. Ньютона-Смита, чья кон­цепция вызвала широкий интерес и обсуждение которой последует чуть

позже. Сказанное означает, что рассмотрение рациональности в рамках ис­тинностной перспективы еще не исчерпало своих возможностей.

Значение социального контекста. Важно отметить, что в изучении проблемы рациональности должна быть учтена роль социального кон­текста, значимости социокультурной составляющей в научном позна­нии (и вообще в любой деятельности, оцениваемой как рациональная). Ведь и общие представления о рациональности, и те или иные работаю­щие критерии рациональности не являются неизменными, а во многом зависят от социокультурного окружения. Наука должна рассматривать­ся и как социально-исторический феномен. Этот подход существенно

расширяет и модифицирует возможности анализа рациональности науки.

Сейчас работы в подобном направлении ведутся весьма активно. Но

здесь тоже существует определенная, и притом весьма заметная, опас­ность: само понятие рациональности размывается и релятивизируется

¹ Дэвидсон Д. Метод истины в метафизике // Аналитическая философия: Становление и развитие. М, 1998. С. 343-359.