Приложение 5. Судьба России согласно н. Бердяеву

Бердяев изложил свои взгляды по этому вопросу в работе «Судьба России». Она вышла в дни Первой мировой войны и речь в ней идет главным образом о полярности русской души — о ее внутренней расколотости, несбалансированности, расщепленности. Например, безгосударственность в виде подспудного или явного анархизма — и одновременно стремление создать мощное государство; наднациональная открытость всему, что происходит в мире, — и национализм; жажда свободы — и жажда жесткого порядка, который всякую свободу может свести на нет. Он описывал их как антиномии русского сознания.

«Россия — самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире. Русский народ — самый аполитический народ, никогда не умевший устраивать свою землю… Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом для безгосударственного русского народа; она не из него созидалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте. И потому так часто власть производила впечатление иноземной, какого-то немецкого владычества. Русские радикалы и русские консерваторы одинаково думали, что государство — это “они”, а не “мы”. Очень характерно, что в русской истории не было рыцарства, этого мужественного начала. С этим связано недостаточное развитие личного начала в русской жизни. Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли в лоне матери. Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история. В русском человеке есть мягкотелость, в русском лице нет вырезанного и выточенного профиля» (Бердяев Н. Судьба России. М., 1990, с.11-13).

Здесь мы видим яркое раскрытие идеи Константина Аксакова, что русский народ — безгосударственный. Н.Б. считал это только половиной истины.

Антитезис Н.Б.: «Россия — самая государственная, самая бюрократическая страна в мире. Все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю… Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни — вся кровь шла на укрепление и защиту государства. Классы и сословия слабо были развиты и не играли той роли, которую они играли в истории западных стран. Личность была придавлена огромными размерами государства, предъявлявшего непосильные требования. Бюрократия развилась до размеров чудовищных… Земля русская не того приняла за своего суженого, ошиблась в женихе. Великие жертвы понес русский народ для создания русского государства, много крови пролил, но сам остался безвластным в своем необъятном государстве» (с.13-14).

Вторая антиномия, или второе противоречие — в отношении к национальности:

«Россия — самая не шовинистическая страна в мире; национализм у нас всегда производит впечатление чего-то немецкого, нерусского, наносного. Немцы, англичане, французы — шовинисты, националисты в массе. Они полны национальной самоуверенности, самодовольства. Русские почти стыдятся, что они русские, им чужда национальная гордость и часто даже — увы! — чуждо национальное достоинство… В русской стихии есть какое-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомые западным народам… Национализм новейшей формации есть несомненная европеизация России, консервативное западничество на русской почве» (с.15).

Другая сторона: «Россия самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей, русификации, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской Церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу как гниль, исчадие диавола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение. Самый смиренный есть самый великий, самый могущественный, единственный призванный. Русское есть праведное, доброе, истинное, Божественное. Россия — святая Русь, Россия безгрешна, но в грехе своем она остается святой страной, страной святых, живущей идеалами святости. Вл. Соловьев смеялся над самоуверенностью тех, кто думал, что все святые говорили по-русски» (с.16).

«Русская история явила совершенно исключительное зрелище полнейшей национализации Церкви Христовой, которая определяет себя как вселенскую. Церковный национализм — характерное русское явление, им насквозь пропитано наше старообрядчество. Но тот же национализм царит и в государственной Церкви. Тот же национализм проникает в славянофильскую идеологию, которая всегда подменяла вселенское русским. Вселенский Дух Христов, мужественный вселенский Логос, пленен женственной национальной стихией, русской землей в ее языческой первородности. Так образовалась религия растворения в матери-земле, в коллективной национальной стихии, в животной теплоте. Русская религиозность — женственная религиозность, — религиозность коллективной биологической теплоты, переживаемой как теплота мистическая. В ней слабо развито личное религиозное начало; она боится выхода из коллективного тепла в холод и огонь личной религиозности. Это не столько религия Христа, сколько религия Богородицы, религия матери-земли» (с.17).

Есть еще противопоставления: бунтарство и анархизм, но в то же время сервилизм, жуткая покорность; странничество как искание Царства Божия и в то же время погружение в мещанство и т.д. Н.Б. пишет, что корень таких раздвоений — в несоединенности мужественного и женственного в русском характере. Безграничная свобода оборачивается безграничным рабством, вечное странничество — вечным застоем, потому что мужественная свобода не овладевает женственной национальной стихией в России изнутри, из глубины. Мужественное начало всегда ожидается извне, личное начало не раскрывается в самом русском народе. Отсюда — вечная зависимость от инородного. Единственный выход, согласно Н.Б., — это «раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине, мужественного личного, оформляющего начала, овладение собственной национальной стихией, имманентное пробуждение мужественного светоносного сознания» (с.23).

Это скорее надежда и пожелание, чем путь. Н.Б. не то, чтобы не прав в отношении мужества, но ограничил его только одним его рыцарским проявлением и оставил без внимания подвижнический труд Востока. Н.Б. писал, что «нет выточенного профиля» у русских характеров. Такой профиль, скажем в ответ, нередко выражает собой горделивость, да и сам Н.Б. видел «сумасшествие германизма от гордости и самомнения» (с.24). Но если вспомнить св. Александра Невского, то его путь не был рыцарским, тогда как его брат, рыцарски боровшийся не на жизнь, а на смерть с врагами, в конце концов бежал из России. Александр Невский многое сделал для спасения Руси и не случайно именно его мы чтим как святого.

Н.Б., сам внутренне несбалансированный человек, острее других чувствовал несбалансированность у многих русских и, конечно, прав, что в России это затрудняет культурное творчество. И призвание России он видел не в том, чтобы создавать культуру и цивилизацию, «цветущую культуру и могущественное царство», а эсхатологически устремляться к Царству Божию. Христианскому мессианскому сознанию в России Н.Б. придавал большое значение и, несмотря на его нередко уродливые искажения, Н.Б. верил в его пророческое значение для Запада и для всего мира: «Славянская раса, во главе которой стоит Россия, должна раскрыть свои духовные потенции, выявить свой пророчественный дух. Славянская раса идет на смену другим расам, уже сыгравшим свою роль, уже склоняющимся к упадку; это — раса будущего» (с.27).

Чем не славянофил? Да и кто из славянофилов имел смелость так писать? Тем более в ХХ в. Нет здесь пессимизма К. Леонтьева по отношению к славянству. Н.Б. не замечал здесь, что это не согласуется с его же утверждением, что у русских много «вечно-бабьего» — склонности блудить «с чужим и чуждым мужем» (с.47). С. Франк, мыслитель трезвый, видел, что Бердяев, Булгаков и славянофилы, в отличие от Соловьева и Леонтьева, заражены, кто больше, а кто меньше, одной и той же болезнью «мистической национальной самовлюбленности», а «Бердяева это прямо погубило» (Франк С. Русское мировоззрение. СПб, 1996, с.99). Погубило ли, вопрос особый, но игнорировать сказанное Франком было бы ошибкой.

«Прав Бердяев, что русское православие сосредоточено на эсхатологии, на стремлении к Царству Божию, т.е. к сверхземному абсолютному добру», — писал Н.О. Лосский (Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М.: ИПЛ, 1991, с.245). В отличие от Н.Б., он находил это стремление в жизни святых, в богослужении, в монашестве, в «кроткой благостности духовенства», в любви русских к страдающим и обделенным в этой жизни, и делал вывод, что русское православие весьма способно к осуществлению плодотворной социальной работы.

Трудны и трагичны судьбы культуры в России из-за того, считал Н.Б., что призвание России — эсхатологическое. Культура означает чувство меры, порядка, земную работу, упорный и систематический труд над тем, что дано здесь и сейчас, а не эсхатологический порыв к запредельному. Н.Б. вспоминал слова К. Леонтьева, что русскому человеку проще стремиться к святости, чем к честности, а поскольку святых всегда мало, то огромное большинство русских чуть ли не обречено на элементарную бесчестность, а какое тогда может быть созидание культуры и здоровой социальной жизни? Киреевский, напротив, писал в свое время о смирении, спокойствии, сдержанности, достоинстве тех, кто вырос в традиции православной Церкви. Г.П. Федотов, думая о национальном деле созидания России, признавал пригодность русских для серьезной работы: «Русский народ всегда был трезвым, мудрым народом, в спокойном мужестве своем возлюбившим выше всего простоту. Но это значит, что он призван к классическому творчеству» (Федотов Г.П. Судьба и грехи России. СПб: София, т.1, 1991, с.232). И.А. Ильин тоже писал о ценности того, что Пушкин явил русскому народу: «…что национальная мощь и страсть поддаются форме, что в очевидном хаосе его душевной стихии дремлет совершенный порядок и гармония» (Ильин И.А. Собр. соч. т.6, кн. 2. М.: Русская книга, 1996, с.386).

Да, задатки есть, есть те возможности, которые должны развиться до уверенной способности и преданности делу созидания, ответственности за дело. Но пока этот труд не совершен, Н.Б., увы, будет оставаться во многом прав. Тот же Ильин признал: «Воспитание характера тем самым является национальной проблемой в России» (там же, с.399). Признал это и прот. Г. Флоровский, с серьезными, как обычно для него, поправками: «История русской культуры, вся она в перебоях, в приступах, в отречениях и увлечениях, в разочарованиях, изменах и разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности. Русская историческая ткань так странно спутана, и вся точно перемята и оборвана… Русская душа плохо помнит родство. И всего настойчивее в отрицаниях и отречениях…» (Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. П.: YMCA-Press, 1983, c.500, 501).

Объяснять ли это только варварским дионисизмом русских, текучестью русской стихии? Нет, отвечал о. Георгий, дело также в исторических грехах, в непостоянстве народной любви к Богу, в отсутствии решимости делать выбор и брать на себя ответственность, в какой-то страсти к перепутьям и перекресткам, в том, что «не было самоотречения перед истиной, последнего смирения в любви». Тут еще и «соблазн священного быта» вместе с интеллигентским «соблазном пиетического утешения», без творческого приятия истории как подвига, да еще дает знать о себе «власть земли» и пр. «В истории русской мысли с особенной резкостью сказывается эта безответственность народного духа. И в ней завязка русской трагедии культуры… Это христианская трагедия, не эллинская античная. Трагедия вольного греха, трагедия ослепшей свободы, — не трагедия слепого рока или первобытной тьмы. Это трагедия двоящейся любви, трагедия мистической неверности и непостоянства. Это трагедия духовного рабства и одержимости… Потому разряжается она в страшном и неистовом приступе красного безумства, богоборчества, богоотступничества и отпадения… Потому и вырваться из этого преисподнего смерча страстей можно только в покаянном бдении, в возвращении, собирании и трезвении души… Путь исхода лежит не через культуру или общественность, но через аскезу, через “внутреннюю пустыню” возвращающегося духа…» (с.502).