Тема 11

Внутренняя регуляция

деятельности:

психология воли

Определение воли, критерии волевого поведения. Проб­лема свободы воли в философии и психологии. Представление о волевом процессе в психологии сознания. Структура воле­вого акта. Произвольность поведения как предпосылка воле­вой регуляции. Борьба мотивов и принятие решений, пробле­ма выбора. Мотивационный конфликт как условие волевого действия. Общая характеристика познавательной сферы лич­ности. Когнитивная сложность и принятие решений. Когни­тивный диссонанс. Волевая регуляция как преобразование (переосмысление) проблемных ситуаций. Общее представле­ние о развитии воли. Воля и личность.

Вопросы к семинарским занятиям:

О Определение воли. Произвольная и волевая регуляция. Структура и виды волевых процессов. Проблема свободы воли.

© Мотивационные конфликты, способы их разрешения. Когнитивный диссонанс и его исследования.

38 Зак. 835

Определение воли. Произвольная и волевая регуля­ция. Структура и виды волевых процессов. Пробле­ма свободы воли

В. By ндт

ВОЛЕВЫЕ ПРОЦЕССЫ¹

Каждый аффект представляет собой связное преемство чувств, отме­ченное характером цельности. Такой процесс может иметь двоякий ис­ход. Или аффект уступает место обычному, более или менее изменчивому и сравнительно лишенному аффективной окраски течению чувств — та­кие душевные волнения, замирающие без какого-нибудь окончательного результата, образуют класс подлинных аффектов. <...> Или же аффект завершается тем, что состав представления и чувства внезапно изменяет­ся, и это ведет к непосредственному прекращению аффекта. Такие изме­нения общего состояния представлений и чувств, подготовляемые каким-нибудь аффектом и мгновенно прекращающие его, мы называем волевыми действиями. Аффект сам по себе вместе с этим проистекающим из него конечным действием есть волевой процесс.

Волевой процесс примыкает, следовательно, к аффекту, подобно тому как аффект к чувству: как процесс, стоящий на более высокой ступени. Волевое действие представляет собой лишь одну определенную часть это­го процесса, именно ту стадию, которая составляет характерное отличие его от аффекта. <...>

Примитивные волевые процессы возникают, по всем вероятиям, все­гда под влиянием чувств неудовольствия, вызывающих различные внешние двигательные реакции, в результате которых появляются контрастирующие чувства удовольствия, как их следствие. Схватывание пищи для утоления голода, борьба с врагом для удовлетворения чувства мести — таковы пер­вичные волевые процессы подобного рода. Аффекты, возникающие из фи­зических чувств, а также и более распространенные социальные аффекты, например любовь, ненависть, гнев, месть, являются таким образом первич­ными источниками воли, общими человеку с животными. Волевой процесс отличается здесь от аффекта тем, что к аффекту непосредственно примыка­ет известное внешнее действие, вызывающее своими результатами чувства,

¹ Психология эмоций. Тексты / Под ред. В.К.Вилюнаса, Ю.Б.Гиппенрейтер. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 61-63.

Вундт В. Волевые процессы 595

которые благодаря контрасту по отношению к чувствам, входящим в состав аффекта, приостанавливают самый аффект. <...>

Нет такого чувства и такого аффекта, которые не подготовляли бы так или иначе какое-нибудь волевое действие или по крайней мере не могли бы принимать участия в таком подготовлении их. Всякие, даже сравнительно безразличные, чувства содержат в себе в некоторой степени стремление или противодействие, направленное иногда лишь на поддер­жание или устранение душевного состояния данного момента. Если по­этому волевой процесс представляет собой наиболее сложную форму ду­шевных волнений, которая предполагает в качестве своих элементов наличность чувств и аффектов, то, с другой стороны, не следует также упус­кать из вида, что, хотя в отдельных случаях и встречаются чувства, кото­рые не объединяются в какие-либо аффекты, и аффекты, которые не за­канчиваются какими-нибудь волевыми действиями, однако в общей связи психических процессов эти три ступени взаимно обусловливают друг дру­га, образуя взаимно связанные члены одного и того же процесса, который достигает высшей ступени своего развития в форме волевого процесса. В этом смысле чувство может быть рассматриваемо как начало волевого действия с тем же правом, как и, наоборот, воля может рассматриваться как сложный процесс чувства, а аффект — как переходная ступень меж­ду тем и другим.

В аффекте, завершающемся каким-нибудь волевым действием, от­дельные чувства, входящие в состав его, имеют обыкновенно различное значение и смысл; некоторые из этих чувств вместе со связанными с ними представлениями выделяются из числа прочих как те, которые предпочтительно подготовляют волевой акт. Эти связи представления и чувства, непосредственно подготовляющие по нашему субъективному вос­приятию какое-нибудь действие, называются обыкновенно волевыми мо­тивами. Но всякий мотив расчленяется, в свою очередь, на элемент пред­ставления и элемент чувства, из которых первый можно назвать основанием, а второй — побудительной причиной воли. Когда хищное животное схватывает свою добычу, то основанием служит вид добычи, а побудительной причиной может быть неприятное чувство голода или ро­довая ненависть, вызываемая видом добычи. Основанием преступного убийства могут быть присвоение чужих денег, устранение врага и т.п., а побудительными причинами — чувство недостатка, ненависть, месть, за­висть и т.п. <...>

Простейший случай волевого процесса мы имеем тогда, когда в ка­ком-нибудь аффекте подходящего строения отдельное чувство с сопро­вождающим его представлением получает значение мотива и завершает процесс соответствующим ему внешним движением. Такие волевые про­цессы, определяемые одним мотивом, можно назвать простыми волевыми процессами. Движения, которыми они заканчиваются, называются также импульсивными действиями. <...>

596 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

Если в каком-нибудь аффекте несколько чувств и представлений стремятся вызвать внешнее действие и если эти элементы аффекта, полу­чившие значение мотивов, влекут одновременно к различным внешним окончательным действиям, отчасти родственным друг другу, отчасти про­тивоположным, из простого волевого действия получается сложное. В от­личие от простых волевых действий или импульсивных мы будем назы­вать этот сложный волевой акт произвольным действием. <...>

Произвольные действия отличаются тем, что здесь <...> решающий мотив постепенно выделяется из нескольких мотивов, различных и про­тиводействующих друг другу, существующих наряду друг с другом. Когда борьба таких противодействующих мотивов предшествует действию и от­четливо воспринимается нами, мы называем произвольное действие спе­циально актом выбора, а предваряющий его процесс — процессом выбо­ра. <...>

Если начальная стадия волевого процесса не отличается определен­ным образом от обычного течения аффекта, то эти конечные стадии от­личаются от аффекта вполне характерными свойствами. Эти стадии от­мечены сопутствующими чувствами, встречающимися только в волевых процессах и поэтому справедливо причисляемыми к специфически свое­образным элементам воли. К таким чувствам относятся прежде всего чувства простого и обдуманного решения, причем последнее отличается от первого лишь своей большей интенсивностью. Они относятся к разря­ду чувств возбуждения и разрешения и сочетаются в зависимости от тех или иных обстоятельств с удовольствием или неудовольствием. Сравни­тельно большая сила чувства обдуманного решения объясняется, вероят­но, его контрастом по отношению к предшествующему чувству сомнения, сопровождающему колебание между различными мотивами. <...>

Переход простых волевых действий в сложные сопровождается це­лым рядом дальнейших изменений, имеющих большое значение для раз­вития воли. Первое из этих изменений состоит в том, что аффекты, которы­ми вводятся волевые процессы, все более и более слабеют в своей интенсивности вследствие противодействия различных чувств, взаимно за­держивающих друг друга; в конце концов волевые действия проистекают как будто из такого чувства, которое, по-видимому, совершенно лишено ка­ких-либо элементов аффекта. Конечно, при этом никогда не может быть речи о безусловном отсутствии аффекта. Для того чтобы тот или иной мо­тив, выступающий в процессе обычного течения чувства, мог вызвать про­стое или обдуманное решение, он должен быть всегда связан до известной степени с каким-нибудь аффективным возбуждением. Но это возбуждение может быть фактически настолько слабо и преходяще, что оно ускользает от нашего внимания. <...> Это ослабление аффектов вызывается главным образом теми связями психических процессов, которые мы относим к об­ласти интеллектуального развития.

У.Джеймс ВОЛЯ¹

Волевые акты. Желание, хотение, воля суть состояния сознания, хо­рошо знакомые всякому, но не поддающиеся какому-либо определению. Мы желаем испытывать, иметь, делать всевозможные вещи, которых в данную минуту мы не испытываем, не имеем, не делаем. Если с желанием чего-нибудь у нас связано осознание того, что предмет наших желаний недостижим, то мы просто желаем; если же мы уверены, что цель наших желаний достижима, то мы хотим, чтобы она осуществилась, и она осуще­ствляется или немедленно, или после того, как мы совершим некоторые предварительные действия.

Единственные цели наших хотений, которые мы осуществляем тот­час же, непосредственно, — это движение нашего тела. Какие бы чувство­вания мы ни желали испытать, к каким бы обладаниям мы ни стреми­лись, мы можем достигнуть их не иначе, как совершив для нашей цели несколько предварительных движений. Этот факт слишком очевиден и потому не нуждается в примерах: поэтому мы можем принять за исход­ный пункт нашего исследования воли то положение, что единственные непосредственные внешние проявления — телесные движения. Нам пред­стоит теперь рассмотреть механизм, с помощью которого совершаются волевые движения.

Волевые акты суть произвольные функции нашего организма. Дви­жения, которые мы до сих пор рассматривали, принадлежали к типу ав­томатических, или рефлекторных, актов, и притом актов, значение кото­рых не предвидится выполняющим их лицом (по крайней мере лицом, выполняющим их первый раз в жизни). Движения, к изучению которых мы теперь приступаем, будучи преднамеренными и составляя заведомо объект желаний, конечно, совершаются с полным осознанием того, како­вы они должны быть. Отсюда следует, что волевые движения представля­ют производную, а не первичную функцию организма. Это — первое по-

¹ Джеймс У. Психология. М.: Педагогика, 1991. С. 313-332, 351-354.

598 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

ложение, которое следует иметь в виду для понимания психологии воли. И рефлекс, и инстинктивное движение, и эмоциональное суть первичные функции. Нервные центры так устроены, что определенные стимулы вы­зывают в известных частях их разряд, и существо, впервые испытываю­щее подобный разряд, переживает совершенно новое явление опыта.

Как-то раз я находился на платформе с маленьким сыном в то вре­мя, когда к станции с грохотом подъехал курьерский поезд. Мой маль­чик, стоявший недалеко от края платформы, при шумном появлении по­езда испугался, задрожал, стал прерывисто дышать, побледнел, заплакал, наконец, бросился ко мне и спрятал свое лицо. Я не сомневаюсь, что ребе­нок был почти столь же удивлен собственным поведением, как и движе­нием поезда, и во всяком случае более удивлен своим поведением, чем я, стоявший возле него. Разумеется, после того как мы испытаем на себе несколько раз подобную реакцию, мы сами научимся ожидать ее резуль­татов и начнем предвидеть свое поведение в таких случаях, даже если действия остаются при этом столь же непроизвольными, как и прежде. Но если в волевом акте мы должны предвидеть действие, то отсюда сле­дует, что только существо, обладающее даром предвидения, может совер­шить сразу волевой акт, никогда не сделав рефлекторных или инстинк­тивных движений.

Но мы не обладаем пророческим даром предвидеть, какие движе­ния мы можем произвести, точно так же, как мы не можем предугадать ощущения, которые нам предстоит испытать. Мы должны ждать появле­ния известных ощущений; точно так же мы должны совершить ряд не­произвольных движений, чтобы выяснить, в чем будут заключаться дви­жения нашего тела. Возможности познаются нами посредством действительного опыта. После того как мы произвели какое-то движение случайным, рефлекторным или инстинктивным путем и оно оставило след в памяти, мы можем пожелать вновь произвести это движение и тогда произведем его преднамеренно. Но невозможно понять, каким об­разом могли бы мы желать произвести известное движение, никогда пе­ред тем не делая его. Итак, первым условием для возникновения воле­вых, произвольных движений является предварительное накопление идей, которые остаются в нашей памяти после того, как мы неоднократно про­изведем соответствующие им движения непроизвольным образом.

Два различных рода идей о движениях. Идеи о движениях бывают двоякого рода: непосредственные и опосредованные. Иначе говоря, в нас может возникать или идея о движении в самих двигающихся частях тела, идея, осознаваемая нами в момент движения, или идея о движении наше­го тела, поскольку это движение видимо, слышимо нами или поскольку оно оказывает известное действие (удар, давление, царапанье) на какую-нибудь другую часть тела.

Непосредственные ощущения движения в двигающихся частях назы­ваются кинестетическими, воспоминания о них — кинестетическими

Джеймс У. Воля 599

идеями. При помощи кинестетических идей мы сознаем пассивные движе­ния, которые сообщают члены нашего тела друг другу. Если вы лежите с закрытыми глазами, а кто-то тихонько изменяет положение вашей руки или ноги, то вы осознаете, какое положение придано вашей конечности, и можете затем другой рукой или ногой воспроизвести сделанное движение. Подобным же образом человек, проснувшийся внезапно ночью, лежа в тем­ноте, осознает, в каком положении находится его тело. Так бывает по край­ней мере в нормальных случаях. Но когда ощущения пассивных движений и все другие ощущения в членах нашего тела утрачены, то перед нами па­тологическое явление, описанное Штрюмпеллем на примере мальчика, у которого сохранились только зрительные ощущения в правом глазу и слу­ховые в левом ухе (in: Deutsches Archiv fur Klin. Medicin, XXII). «Конеч­ностями больного можно было двигать самым энергичным образом, не при­влекая его внимания. Только при исключительно сильном ненормальном растяжении сочленений, в особенности колен, у больного возникало неясное тупое чувство напряжения, но и оно редко локализовалось точным образом. Нередко, завязав глаза больного, мы носили его по комнате, клали на стол, придавали его рукам и ногам самые фантастические и, по-видимому, край­не неудобные позы, но пациент ничего этого даже не подозревал. Трудно описать изумление на его лице, когда, сняв с его глаз платок, мы показыва­ли ему ту позу, в которую было приведено его тело. Только когда голова его во время опыта свешивалась вниз, он начинал жаловаться на головокруже­ние, но не мог объяснить его причину.

Впоследствии по звукам, связанным с некоторыми нашими манипу­ляциями, он иногда начинал догадываться, что мы над ним проделываем что-то особенное... Чувство утомления мышц было совершенно неизвест­но ему. Когда мы, завязав ему глаза, попросили поднять вверх руки и дер­жать их в таком положении, он без труда выполнил это. Но через мину­ту или две его руки начали дрожать и незаметно для него самого опустились, причем он продолжал утверждать, что держит их в том же положении. Находятся ли пальцы его в пассивно-неподвижном состоя­нии или нет — этого он не мог заметить. Он постоянно воображал, что сжимает и разжимает руку, между тем как на самом деле она была со­вершенно неподвижна».

Нет оснований предполагать существование какого-либо третьего рода моторных идей. Итак, чтобы совершить произвольное движение, нам нужно вызвать в сознании или непосредственную (кинестетическую), или опосредованную идею, соответствующую предстоящему движению. Неко­торые психологи предполагали, что, сверх того, в данном случае нужна идея о степени иннервации, необходимой для сокращения мышц. По их мнению, нервный ток, идущий при разряде из двигательного центра в дви­гательный нерв, порождает ощущение sui generis (своеобразное), отлича­ющееся от всех других ощущений. Последние связаны с движениями цен­тростремительных токов, между тем как с центробежными токами

600 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

связано чувство иннервации и ни одно движение не предваряется нами мысленно без того, чтобы это чувство не предшествовало ему. Иннерваци-онное чувство указывает будто бы на степень силы, с какой должно быть произведено данное движение, и на то усилие, при помощи которого его всего удобнее выполнить. Но многие психологи отвергают существование иннервационного чувства, и, конечно, они правы, так как нельзя привести прочных доводов в пользу его существования.

Различные степени усилия, действительно испытываемые нами, ког­да мы производим то же движение, но по отношению к предметам, ока­зывающим неодинаковую силу сопротивления, все обусловлены центрос­тремительными токами, идущими от нашей груди, челюстей, брюшной полости и других частей тела, в которых происходят симпатические со­кращения мышц, когда предлагаемое нами усилие велико. При этом нет никакой надобности осознавать степень иннервации центробежного тока. Путем самонаблюдения мы убеждаемся только в том, что в данном слу­чае степень потребного напряжения всецело определяется нами при по­мощи центростремительных токов, идущих от самих мышц, от их при­креплений, от соседних суставов и от общего напряжения глотки, груди и всего тела. Когда мы представляем себе известную степень напряже­ния, то этот сложный агрегат ощущений, связанных с центростремитель­ными токами, составляя объект нашего сознания, точным и отчетливым образом указывает нам, с какой именно силой мы должны произвести данное движение и как велико сопротивление, которое нам нужно пре­одолеть.

Пусть читатель попробует направить свою волю на определенное движение и постарается подметить, в чем состояло это направление. Вхо­дило ли в него что-либо, кроме представления тех ощущений, которые он испытает, когда произведет данное движение? Если мы мысленно выде­лим эти ощущения из области нашего сознания, то останется ли в нашем распоряжении какой-нибудь чувственный знак, прием или руководящее средство, при помощи которых воля могла бы с надлежащей степенью интенсивности иннервировать надлежащие мышцы, не направляя тока беспорядочно в какие попало мышцы? Выделите эти ощущения, предва­ряющие конечный результат движения, и, вместо того чтобы получить ряд идей о тех направлениях, по которым наша воля может направить ток, вы получите в сознании абсолютную пустоту, оно окажется не заполненным никаким содержанием. Если я хочу написать Петр, а не Павел, то дви­жениям моего пера предшествуют мысли о некоторых ощущениях в пальцах, о некоторых звуках, о некоторых значках на бумаге — и больше ничего. Если я хочу произнести Павел, а не Петр, то произнесению пред­шествуют мысли о слышимых мною звуках моего голоса и о некоторых мышечных ощущениях в языке, губах и глотке. Все указанные ощуще­ния связаны с центростремительными токами; между мыслью об этих ощущениях, которая сообщает волевому акту возможную определенность

Джеймс У. Воля 601

и законченность, и самим актом нет места для какого-нибудь третьего рода психических явлений.

В состав волевого акта входит некоторый элемент согласия на то, чтобы акт совершился,— решение «да будет!» И для меня, и для читате­ля, без сомнения, именно этот элемент и характеризует сущность волево­го акта. Ниже мы рассмотрим подробнее, в чем заключается решение «да будет!» В данную минуту мы можем оставить его в стороне, так как оно входит в состав всех волевых актов и потому не указывает на разли­чия, которые можно установить между ними. Никто не станет утверж­дать, что при движении, например, правой рукой или левой оно качествен­но различно.

Итак, путем самонаблюдения мы нашли, что предшествующее дви­жению психическое состояние заключается только в предваряющих дви­жение идеях о тех ощущениях, которые оно повлечет за собой, плюс (в некоторых случаях) повеление воли, согласно которому движение и свя­занные с ним ощущения должны осуществиться; предполагать же суще­ствование особых ощущений, связанных с центробежными нервными то­ками, нет никаких оснований.

Таким образом, все содержание нашего сознания, весь составляю­щий его материал — ощущения движения, равно как и все другие ощу­щения, — имеют, по-видимому, периферическое происхождение и прони­кают в область нашего сознания прежде всего через периферические нервы.

Конечный повод к движению. Назовем конечным поводом к дви­жению ту идею в нашем сознании, которая непосредственно предшеству­ет двигательному разряду. Спрашивается: служат поводами к движению только непосредственные моторные идеи или ими могут быть также и опосредованные моторные идеи? Не может быть сомнения в том, что ко­нечным поводом к движению могут быть равным образом и непосред­ственные, и опосредованные моторные идеи. Хотя в начале нашего зна­комства с известным движением, когда мы еще учимся производить его, непосредственные моторные идеи и выступают на первый план в нашем сознании, но впоследствии это бывает не так.

Вообще говоря, можно считать за правило, что с течением времени непосредственные моторные идеи все более отступают в сознании на зад­ний план и чем более мы научаемся производить какое-то движение, тем чаще конечным поводом к нему являются опосредованные моторные идеи. В области нашего сознания господствующую роль играют наиболее интересующие нас идеи, от всего остального мы норовим отделаться как можно скорее. Но, вообще говоря, непосредственные моторные идеи не представляют никакого существенного интереса. Нас интересуют глав­ным образом те цели, на которые направлено наше движение. Эти цели по большей части суть опосредованные ощущения, связанные с теми впе­чатлениями, которые данное движение вызывает в глазу, в ухе, иногда на

602 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

коже, в носу, в небе. Если мы теперь предположим, что представление од­ной из таких целей прочно ассоциировалось с соответствующим ей нерв­ным разрядом, то окажется, что мысль о непосредственных действиях иннервации явится элементом, так же задерживающим выполнение воле­вого акта, как и то чувство иннервации, о котором мы говорим выше. Наше сознание не нуждается в этой мысли, для него достаточно представ­ления конечной цели движения.

Таким образом, идея цели стремится все более и более завладеть об­ластью сознания. Во всяком случае, если кинестетические идеи и возни­кают при этом, то они настолько поглощены живыми кинестетическими ощущениями, которые их немедленно настигают, что мы не осознаем их самостоятельного существования. Когда я пишу, я не осознаю предвари­тельно вида букв и мышечного напряжения в пальцах как чего-то обо­собленного от ощущений движения моего пера. Прежде чем написать слово, я слышу как бы его звучание в моих ушах, но при этом не возни­кает никакого соответствующего воспроизведенного зрительного или мо­торного образа. Происходит это вследствие быстроты, с которой движения следуют за их психическими мотивами. Признав известную цель подле­жащей достижению, мы тотчас же иннервируем центр, связанный с пер­вым движением, необходимым для ее осуществления, и затем вся осталь­ная цепь движений совершается как бы рефлекторно.

Читатель, конечно, согласится, что эти соображения вполне справед­ливы относительно быстрых и решительных волевых актов. В них толь­ко в самом начале действия мы прибегаем к особому решению воли. Человек говорит сам себе: «Надо переодеться» — и тотчас непроизволь­но снимает сюртук, пальцы его привычным образом начинают расстеги­вать пуговицы жилета и т.д.; или, например, мы говорим себе: «Надо спу­ститься вниз» — и сразу же встаем, идем, беремся за ручку двери и т.д., руководствуясь исключительно идеей цели, связанной с рядом последова­тельно возникающих ощущений, ведущих прямо к ней.

По-видимому, нужно предположить, что мы, стремясь к известной цели, вносим неточность и неопределенность в наши движения, когда со­средоточиваем внимание на связанных с ними ощущениях. Мы тем луч­ше можем, например, ходить по бревну, чем меньше обращаем внимание на положение наших ног. Мы более метко кидаем, ловим, стреляем и ру­бим, когда в нашем сознании преобладают зрительные (опосредованные), а не осязательные и моторные (непосредственные) ощущения. Направьте на цель наши глаза, и рука сама доставит к цели кидаемый вами пред­мет, сосредоточьте внимание на движениях руки — и вы не попадете в цель. Саутгард нашел, что он мог более точно определять на ощупь кон­чиком карандаша положение небольшого предмета посредством зритель­ных, чем посредством осязательных мотивов к движению. В первом слу­чае он взглядывал на небольшой предмет и, перед тем как дотронуться до него карандашом, закрывал глаза. Во втором он клал предмет на стол

Джеймс У. Воля 603

с закрытыми глазами и затем, отведя от него руку, старался снова прикос­нуться к нему. Средние ошибки (если считать только опыты с наиболее благоприятными результатами) равнялись 17,13 мм во втором случае и только 12,37 мм в первом (при зрении). Выводы эти получены путем са­монаблюдения. При помощи какого физиологического механизма совер­шаются описанные действия, неизвестно.

<...> Мы видели, как велико разнообразие в способах воспроизведе­ния у различных индивидов. У лиц, принадлежащих к «тактильному» (со­гласно выражению французских психологов) типу воспроизведения, кине­стетические идеи, вероятно, играют более выдающуюся роль по сравнению с указанной мной. Мы вообще не должны ожидать слишком большого од­нообразия в этом отношении у различных индивидов и спорить о том, ко­торый из них типичный представитель данного психического явления.

Надеюсь, я выяснил теперь, в чем заключается та моторная идея, которая должна предшествовать движению и обусловливать его произ­вольный характер. Она не есть мысль об иннервации, необходимой для того, чтобы произвести данное движение. Она есть мысленное предваре­ние чувственных впечатлений (непосредственных или опосредованных — иногда длинным рядом действий), которые явятся результатом данного движения. Это мысленное предварение определяет, по крайней мере, ка­ковы они будут. До сих пор я рассуждал, как будто оно определяло так­же, что данное движение будет сделано. Без сомнения, многие читатели не согласятся с этим, ибо часто в волевых актах, по-видимому, необходимо еще к мысленному предварению движения присоединить особое решение воли, согласие ее на то, чтобы движение было сделано. Это решение воли я до сих пор оставлял в стороне; анализ его составит второй важный пункт нашего исследования.

Идеомоторное действие. Нам предстоит ответить на вопрос, может ли до наступления движения идея о чувственных его результатах сама по себе служить достаточным к нему поводом, или движению должен еще предшествовать некоторый добавочный психический элемент в виде ре­шения, согласия, приказания воли или другого аналогичного состояния сознания? Я даю на это следующий ответ. Иногда такой идеи бывает дос­таточно, иногда же необходимо вмешательство добавочного психического элемента в виде особого решения или повеления воли, предваряющего движение. В большинстве случаев в простейших актах это решение воли отсутствует. Случаи более сложного характера будут обстоятельно рас­смотрены нами позже.

Теперь же обратимся к типичному образчику волевого действия, так называемому идеомоторному действию, в котором мысль о движении вызывает последнее непосредственно, без особого решения воли. Всякий раз, как мы при мысли о движении немедленно, не колеблясь, производим его, мы совершаем идеомоторное действие. В этом случае между мыслью о движении и ее осуществлением мы не сознаем ничего промежуточно-

604 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

го. Разумеется, в этот промежуток времени происходят различные физио­логические процессы в нервах и мышцах, но мы абсолютно не осознаем их. Только что мы успели подумать о действии, как оно уже совершено нами, — вот все, что дает нам здесь самонаблюдение. Карпентер, впервые употребивший (насколько мне известно) выражение «идеомоторное дей­ствие», относил его, если я не ошибаюсь, к числу редких психических яв­лений. На самом же деле это просто нормальный психический процесс, не замаскированный никакими посторонними явлениями. Во время раз­говора я замечаю булавку на полу или пыль у себя на рукаве. Не преры­вая разговора, я поднимаю булавку или стираю пыль. Во мне не возника­ет никаких решений по поводу этих действий, они совершаются просто под впечатлением известного восприятия и проносящейся в сознании мо­торной идеи.

Подобным же образом я поступаю, когда, сидя за столом, время от времени протягиваю руку к стоящей передо мной тарелке, беру орех или кисточку винограда и ем. С обедом я уже покончил и в пылу послеобе­денной беседы не сознаю того, что делаю, но вид орехов или ягод и мимо­летная мысль о возможности взять их, по-видимому, роковым образом вызывают во мне известные действия. В этом случае, конечно, действиям не предшествует никакого особого решения воли, так же как и во всех привычных действиях, которыми полон каждый час нашей жизни и ко­торые вызываются в нас притекающими извне впечатлениями с такой быстротой, что нередко нам трудна бывает решить — отнести ли то или другое подобное действие к числу рефлекторных или произвольных ак­тов. По словам Лотце, мы видим, «когда пишем или играем на рояле, что множество весьма сложных движений быстро сменяют одно другое; каж­дый из мотивов, вызывающих в нас эти движения, осознается нами не долее секунды; этот промежуток времени слишком мал для того, чтобы вызвать в нас какие-либо волевые акты, кроме общего стремления произ­водить последовательно одно за другим движения, соответствующие тем психическим поводам для них, которые так быстро сменяют друг друга в нашем сознании. Таким путем мы производим все наши ежедневные действия. Когда мы стоим, ходим, разговариваем, нам не требуется ника­кого особого решения воли для каждого отдельного действия: мы совер­шаем их, руководствуясь одним только течением наших мыслей» («Medizinische psychologies»).

Во всех этих случаях мы, по-видимому, действуем безостановочно, не колеблясь при отсутствии в нашем сознании противодействующего пред­ставления. В нашем сознании или нет ничего, кроме конечного повода к движению, или есть что-нибудь, не препятствующее нашим действиям. Мы знаем, что такое встать с постели в морозное утро в нетопленной ком­нате: сама натура наша возмущается против такого мучительного испы­тания. Многие, вероятно, лежат каждое утро целый час в постели, прежде чем заставить себя подняться. Мы думаем лежа, как мы поздно встаем,

Ажеймс У. Воля 605

как от этого пострадают обязанности, которые мы должны выполнить в течение дня; мы говорим себе: «Это черт знает что такое! Должен же я наконец встать!» — и т.д. Но теплая постель слишком привлекает нас, и мы снова оттягиваем наступление неприятного мгновения.

Как же мы все-таки встаем при таких условиях? Если мне позволе­но судить о других по личному опыту, то я скажу, что по большей части мы поднимаемся в подобных случаях без всякой внутренней борьбы, не прибегая ни к каким решениям воли. Мы вдруг обнаруживаем, что уже поднялись с постели; забыв о тепле и холоде, мы в полудремоте вызыва­ем в своем воображении различные представления, имеющие какое-ни­будь отношение к наступающему дню; вдруг среди них мелькнула мысль: «Баста, довольно лежать!» Никакого противодействующего соображения при этом не возникло — и тотчас же мы совершаем соответствующие нашей мысли движения. Живо сознавая противоположность ощущений тепла и холода, мы тем самым вызывали в себе нерешительность, кото­рая парализовала наши действия, и стремление подняться с постели оста­валось в нас простым желанием, не переходя в хотение. Как только за­держивающая действие идея была устранена, первоначальная идея (о необходимости вставать) тотчас же вызвала соответствующие движения.

Этот случай, мне кажется, заключает в себе в миниатюре все основ­ные элементы психологии хотения. Ведь все учение о воле, развиваемое в настоящем сочинении, в сущности, обосновано мной на обсуждении фак­тов, почерпнутых из личного самонаблюдения; эти факты убедили меня в истинности моих выводов, и потому иллюстрировать вышеприведенные положения какими-либо другими примерами я считаю излишним. Оче­видность моих выводов подрывается, по-видимому, только тем обстоятель­ством, что многие моторные идеи не сопровождаются соответствующими действиями. Но, как мы увидим ниже, во всех без исключения подобных случаях одновременно с данной моторной идеей в сознании имеется ка­кая-нибудь другая идея, которая парализует активность первой. Но даже и тогда, когда действие вследствие задержки не совершается вполне, оно все-таки совершается отчасти. Вот что говорит Лотце по этому поводу: «Следя за играющими на бильярде или глядя на фехтующих, мы произ­водим руками слабые аналогичные движения; люди маловоспитанные, рассказывая о чем-нибудь, непрерывно жестикулируют; читая с интере­сом живое описание какого-нибудь сражения, мы чувствуем легкую дрожь во всей мышечной системе, как будто мы присутствовали при опи­сываемых событиях. Чем живее мы начинаем представлять себе движе­ния, тем заметнее начинает обнаруживаться влияние моторных идей на нашу мышечную систему; оно ослабевает по мере того, как сложный ком­плекс посторонних представлений, заполняя область нашего сознания, вытесняет из него те моторные образы, которые начинали переходить во внешние акты. "Чтение мыслей", так вошедшее в моду в последнее время, есть в сущности отгадывание мыслей по мышечным сокращениям: под

606 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

влиянием моторных идей мы производим иногда против нашей воли соответствующие мышечные сокращения».

Итак, мы можем считать вполне достоверным следующее положе­ние. Всякое представление движения вызывает в известной степени соот­ветствующее движение, которое всего резче проявляется тогда, когда его не задерживает никакое другое представление, находящееся одновремен­но с первым в области нашего сознания.

Особое решение воли, ее согласие на то, чтобы движение было про­изведено, является в том случае, когда необходимо устранить задержива­ющее влияние этого последнего представления. Но читатель может теперь убедиться, что во всех более простых случаях в этом решении нет ника­кой надобности. <...>

Движение не есть некоторый особый динамический элемент, кото­рый должен быть прибавлен к возникшему в нашем сознании ощущению или мысли. Каждое воспринимаемое нами чувственное впечатление свя­зано с некоторым возбуждением нервной деятельности, за которым не­минуемо должно последовать известное движение. Наши ощущения и мысли представляют собой, если так можно выразиться, пункты пересече­ния нервных токов, конечным результатом которых является движение и которые, едва успев возникнуть в одном нерве, уже перебегают в дру­гой. Ходячее мнение, будто сознание не есть по существу своему предва­рение действия, но будто последнее должно быть результатом нашей «силы воли», представляет собой естественную характеристику того част­ного случая, когда мы думаем об известном акте неопределенно долгий промежуток времени, не приводя его в исполнение. Но этот частный слу­чай не есть общая норма; здесь задержание акта противодействующим течением мыслей.

Когда задержка устранена, мы чувствуем внутреннее облегчение — это и есть тот добавочный импульс, то решение воли, благодаря которому и совершается волевой акт. В мышлении высшего порядка подобные про­цессы совершаются постоянно. Где нет этого процесса, там обыкновенно мысль и двигательный разряд непрерывно следуют друг за другом, без всякого промежуточного психического акта. Движение есть естественный результат чувственного процесса, независимо от его качественного содер­жания и при рефлексе, и при внешнем проявлении эмоции, и при воле­вой деятельности.

Таким образом, идеомоторное действие не исключительное явление, значение которого приходилось бы умалять и для которого надо подыски­вать особое объяснение. Оно подходит под общий тип сознательных дей­ствий, и мы должны принимать его за исходный пункт для объяснения тех действий, которым предшествует особое решение воли. Замечу, что задер­жание движения, так же как и выполнение, не требует особого усилия или повеления воли. Но порой и для задержания, и для выполнения действия необходимо особое волевое усилие. В простейших случаях наличие в созна-

Джеймс У. Воля 607

нии известной идеи может вызвать движение, наличие другой идеи — за­держать его. Выпрямите палец и в то же время старайтесь думать, будто вы сгибаете его. Через минуту вам почудится, будто он чуть-чуть согнулся, хотя в нем и не обнаружилось заметным образом никакого движения, так как мысль о том, что он на самом деле неподвижен, также входила при этом в состав вашего сознания. Выкиньте ее из головы, подумайте только о движении пальца — мгновенно без всякого усилия оно уже сделано вами.

Таким образом, поведение человека во время бодрствования — ре­зультат двух противоположных нервных сил. Одни невообразимо слабые нервные токи, пробегая по мозговым клеткам и волокнам, возбуждают двигательные центры; другие столь же слабые токи вмешиваются в дея­тельность первых: то задерживают, то усиливают их, изменяя их скорость и направление. В конце концов все эти токи рано или поздно должны быть пропущены через известные двигательные центры, и весь вопрос в том, через какие именно: в одном случае они проходят через одни, в дру­гом — через другие двигательные центры, в третьем они так долго урав­новешивают друг друга, что постороннему наблюдателю кажется, будто они вовсе не проходят через двигательные центры. Однако нельзя забывать, что с точки зрения физиологии жест, сдвигание бровей, вздох — такие же движения, как и перемещение тела. Перемена в выражении лица короля может производить иногда на подданного такое же потрясающее действие, как смертельный удар; и наружные наши движения, являющиеся резуль­татом нервных токов, которые сопровождают удивительный невесомый поток наших идей, не должны непременно быть резки и порывисты, не должны бросаться в глаза своим грубым характером.

Обдуманные действия. Теперь мы можем приступить к выяснению того, что происходит в нас, когда мы действуем обдуманно или когда пе­ред нашим сознанием имеется несколько объектов в виде противодей­ствующих или равно благоприятных альтернатив. Один из объектов мыс­ли может быть моторной идеей. Сам по себе он вызвал бы движение, но некоторые объекты мысли в данную минуту задерживают его, а другие, наоборот, содействуют его выполнению. В результате получается своеоб­разное внутреннее чувство беспокойства, называемое нерешительностью. К счастью, оно слишком хорошо знакомо всякому, описать же его совер­шенно невозможно.

Пока оно продолжается и внимание наше колеблется между не­сколькими объектами мысли, мы, как говорится, обдумываем; когда, нако­нец, первоначальное стремление к движению одерживает верх или окон­чательно подавлено противодействующими элементами мысли, то мы решаемся, принимаем то или другое волевое решение. Объекты мысли, задерживающие окончательное действие или благоприятствующие ему, называются основаниями или мотивами данного решения.

Процесс обдумывания бесконечно осложнен. В каждое его мгнове­ние наше сознание является чрезвычайно непростым комплексом взаи-

608 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

модействующих между собой мотивов. Вся совокупность этого сложного объекта сознается нами несколько смутно, на первый план выступают то одни, то другие его части, в зависимости от перемен в направлении наше­го внимания и от «ассоциационного потока» наших идей. Но как бы рез­ко ни выступали перед нами господствующие мотивы и как бы ни было близко наступление моторного разряда под их влиянием, смутно сознава­емые объекты мысли, находящиеся на заднем плане и образующие то, что мы назвали выше психическими обертонами, задерживают действие все время, пока длится наша нерешительность. Она может тянуться недели, даже месяцы, по временам овладевая нашим умом.

Мотивы к действию, еще вчера казавшиеся столь яркими, убедитель­ными, сегодня уже представляются бледными, лишенными живости. Но ни сегодня, ни завтра действие не совершается нами. Что-то подсказыва­ет нам, что все это не играет решающей роли; что мотивы, казавшиеся слабыми, усилятся, а мнимосильные потеряют всякое значение; что у нас еще не достигнуто окончательное равновесие между мотивами, что мы в настоящее время должны их взвешивать, не отдавая предпочтения како­му-либо из них, и по возможности терпеливо ждать, пока не созреет в уме окончательное решение. Это колебание между двумя возможными в бу­дущем альтернативами напоминает колебание материального тела в пре­делах его упругости: в теле есть внутреннее напряжение, но нет наружно­го разрыва. Подобное состояние может продолжаться неопределенное время и в физическом теле, и в нашем сознании. Если действие упруго­сти прекратилось, если плотина прорвана и нервные токи быстро прони­зывают мозговую кору, колебания прекращаются и наступает решение.

Решимость может проявляться различным образом. Я попытаюсь дать сжатую характеристику наиболее типичных видов решимости, но буду описывать душевные явления, почерпнутые только из личного само­наблюдения. Вопрос о том, какая причинность, духовная или материаль­ная, управляет этими явлениями, будет рассмотрен ниже.

Пять главных типов решимости. Первый может быть назван типом разумной решимости. Мы проявляем ее, когда противодействующие мо­тивы начинают понемногу стушевываться, оставляя место одной альтер­нативе, которую мы принимаем без всякого усилия и принуждения. До наступления рациональной оценки мы спокойно осознаем, что необходи­мость действовать в известном направлении еще не стала очевидной, и это удерживает нас от действия. Но в один прекрасный день мы вдруг начи­наем осознавать, что мотивы для действия основательны, что никаких дальнейших разъяснений здесь нечего ожидать и что именно теперь пора действовать. В этих случаях переход от сомнения к уверенности пережи­вается совершенно пассивно. Нам кажется, что разумные основания для действия вытекают сами собой из сути дела, совершенно независимо от нашей воли. Впрочем, мы при этом не испытываем никакого чувства принуждения, сознавая себя свободными. Разумное основание, находимое

Джеймс У. Воля 609

нами для действия, большей частью заключается в том, что мы подыски­ваем для настоящего случая подходящий класс случаев, при которых мы уже привыкли действовать не колеблясь, по известному шаблону.

Можно сказать, что обсуждение мотивов по большей части заклю­чается в переборе всех возможных концепций образа действия с целью отыскать такую, под которую можно было бы подвести наш образ дей­ствий в данном случае. Сомнения относительно образа действия рассеи­ваются в ту минуту, когда нам удается отыскать такую концепцию, кото­рая связана с привычными способами действовать. Люди с богатым опытом, которые ежедневно принимают множество решений, постоянно имеют в голове множество рубрик, из которых каждая связана с извест­ными волевыми актами, и каждый новый повод к определенному реше­нию они стараются подвести под хорошо знакомую схему. Если данный случай не подходит ни под один из прежних, если к нему неприложимы старые, рутинные приемы, то мы теряемся и недоумеваем, не зная, как взяться за дело. Как только нам удалось квалифицировать данный слу­чай, решимость снова возвращается к нам.

Таким образом, в деятельности, как и в мышлении, важно подыскать соответствующий данному случаю концепт. Конкретные дилеммы, с кото­рыми нам приходится сталкиваться, не имеют на себе готовых ярлыков с соответствующими названиями, и мы можем называть их весьма различ­но. Умный человек — тот, кто умеет подыскать для каждого отдельного случая наиболее соответствующее название. Мы называем рассудитель­ным такого человека, который, раз наметив себе достойные цели в жизни, не предпринимает ни одного действия без того, чтобы предварительно не определить, благоприятствует оно достижению этих целей или нет.

В следующих двух типах решимости конечное решение воли возни­кает до появления уверенности в том, что оно разумно. Нередко ни для одного из возможных способов действия нам не удается подыскать разум­ного основания, дающего ему преимущество перед другими. Все способы кажутся хорошими, и мы лишены возможности выбрать наиболее благо­приятный. Колебание и нерешительность утомляют нас, и может насту­пить момент, когда мы подумаем, что лучше уж принять неудачное реше­ние, чем не принимать никакого. При таких условиях нередко какое-нибудь случайное обстоятельство нарушает равновесие, сообщив одной из перспектив преимущество перед другими, и мы начинаем скло­няться в ее сторону, хотя, подвернись нам на глаза в эту минуту иное случайное обстоятельство, и конечный результат был бы иным. Второй тип решимости представляют те случаи, в которых мы как бы преднаме­ренно подчиняемся произволу судьбы, поддаваясь влиянию внешних слу­чайных обстоятельств и думая: конечный результат будет довольно бла­гоприятный.

В третьем типе решение также является результатом случайности, но случайности, действующей не извне, а в нас самих. Нередко при отсут-

39 Зак. 835

610 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

ствии побудительных причин действовать в том или другом направле­нии мы, желая избежать неприятного чувства смущения и нерешительно­сти, начинаем действовать автоматически, как будто в наших нервах раз­ряды совершались самопроизвольно, побуждая нас выбрать одну из представляющихся нам концепций. После томительного бездействия стремление к движению привлекает нас; мы говорим мысленно: «Вперед! А там будь что будет!» — и живо принимаемся действовать. Это беспеч­ное, веселое проявление энергии, до того непредумышленное, что мы в та­ких случаях выступаем скорее пассивными зрителями, забавляющимися созерцанием случайно действующих на нас внешних сил, чем лицами, действующими по собственному произволу. Такое мятежное, порывистое проявление энергии редко наблюдается у лиц вялых и хладнокровных. Наоборот, у лиц с сильным, эмоциональным темпераментом и в то же время с нерешительным характером оно может быть весьма часто. У ми­ровых гениев (вроде Наполеона, Лютера и т.п.), в которых упорная страсть сочетается с кипучим стремлением к деятельности, в тех случа­ях, когда колебания и предварительные соображения задерживают сво­бодное проявление страсти, окончательная решимость действовать, вероят­но, прорывается именно таким стихийным образом; так струя воды неожиданно прорывает плотину. Что у подобных личностей часто наблю­дается именно такой способ действия, служит уже достаточным указани­ем на их фаталистический образ мыслей. А он сообщает особенную силу начинающемуся в моторных центрах нервному разряду.

Есть еще четвертый тип решимости, который так же неожиданно кла­дет конец всяким колебаниям, как и третий. К нему относятся случаи, ког­да под влиянием внешних обстоятельств или какой-то необъяснимой внут­ренней перемены в образе мыслей мы внезапно из легкомысленного и беззаботного состояния духа переходим в серьезное, сосредоточенное, и зна­чение всей шкалы ценностей наших мотивов и стремлений меняется, когда мы изменяем наше положение по отношению к плоскости горизонта.

Объекты страха и печали действуют особенно отрезвляюще. Прони­кая в область нашего сознания, они парализуют влияние легкомысленной фантазии и сообщают особенную силу серьезным мотивам. В результате мы покидаем разные пошлые планы на будущее, которыми тешили до сих пор свое воображение, и немедленно проникаемся более серьезными и важными стремлениями, до той поры не привлекавшими нас к себе. К этому типу решимости следует отнести все случаи так называемого нравственного перерождения, пробуждения совести и т.п., благодаря ко­торым происходит духовное обновление многих из нас. В личности вдруг изменяется уровень и сразу появляется решимость действовать в извест­ном направлении.

В пятом, и последнем, типе решимости для нас может казаться наи­более рациональным известный образ действия, но мы можем и не иметь в пользу его разумных оснований. В обоих случаях, намереваясь действо-

Джеймс У. Воля 611

вать определенным образом, мы чувствуем, что окончательное совершение действия обусловлено произвольным актом нашей воли; в первом слу­чае мы импульсом нашей воли сообщаем силу разумному мотиву, кото­рый сам по себе был бы не в состоянии произвести нервный разряд; в последнем случае мы усилием воли, заменяющим здесь санкцию разума, придаем какому-то мотиву преобладающее значение. Ощущаемое здесь глухое напряжение воли составляет характерную черту пятого типа ре­шимости, отличающую его от остальных четырех.

Мы не будем здесь оценивать значения этого напряжения воли с метафизической точки зрения и не будем обсуждать вопроса, следует ли обособлять указанные напряжения воли от мотивов, которыми мы руко­водствуемся в действиях. С субъективной и феноменологической точек зрения здесь налицо чувство усилия, которого не было в предшествующих типах решимости. Усилие всегда неприятный акт, связанный с каким-то сознанием нравственного одиночества; так бывает и тогда, когда во имя чистого священного долга мы сурово отрекаемся от всяких земных благ, и тогда, когда мы твердо решаемся считать одну из альтернатив невоз­можной для нас, а другую — подлежащей осуществлению, хотя каждая из них равно привлекательна и никакое внешнее обстоятельство не побуж­дает нас отдать которой-нибудь из них предпочтение. При более внима­тельном анализе пятого типа решимости оказывается, что он отличается от предыдущих типов: там в момент выбора одной альтернативы мы упускаем или почти упускаем из виду другую, здесь же мы все время не теряем из виду ни одной альтернативы; отвергая одну из них, мы дела­ем для себя ясным, что именно в эту минуту мы теряем. Мы, так сказать, преднамеренно вонзаем иглу в свое тело, и чувство внутреннего усилия, сопровождающее этот акт, представляет в последнем типе решимости та­кой своеобразный элемент, который резко отличает его от всех остальных типов и делает его психическим явлением sui generis. В огромном боль­шинстве случаев наша решимость не сопровождается чувством усилия. Я думаю, мы склонны считать это чувство более частым психическим явлением, чем оно есть на самом деле, вследствие того, что во время об­думывания мы нередко сознаем, как велико должно быть усилие, если бы мы захотели реализовать известное решение. Позднее, когда действие со­вершено без всякого усилия, мы вспоминаем о нашем соображении и ошибочно заключаем, что усилие действительно было сделано нами.

Существование такого психического явления, как чувство усилия, ни в коем случае нельзя отвергать или подвергать сомнению. Но в оцен­ке его значения господствуют большие разногласия. С уяснением его значения связано решение таких важных вопросов, как само существова­ние духовной причинности, проблема свободы воли и всеобщего детерми­низма. Ввиду этого нам необходимо обследовать особенно тщательно те условия, при которых мы испытываем чувство волевого усилия.

612 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

Чувство усилия. Когда я утверждал, что сознание (или связанные с ним нервные процессы) по природе импульсивно, мне следовало бы доба­вить: при достаточной степени интенсивности. Состояния сознания раз­личаются по способности вызывать движение. Интенсивность некоторых ощущений на практике бывает бессильна вызвать заметные движения, интенсивность других влечет за собой видимые движения. Говоря: «на практике», я хочу сказать: «при обыкновенных условиях». Такими усло­виями могут быть привычные остановки в деятельности, например при­ятное чувство dolce Far niente (сладкое чувство ничегонеделания), вызы­вающее в каждом из нас известную степень лени, которую можно преодолеть только при помощи энергичного усилия воли; таково чувство прирожденной инертности, чувство внутреннего сопротивления, оказыва­емого нервными центрами, сопротивления, которое делает разряд невоз­можным, пока действующая сила не достигла определенной степени на­пряжения и не перешла за ее границу.

Условия эти бывают различны у разных лиц и у того же лица в раз­ное время. Инертность нервных центров может то увеличиваться, то умень­шаться, и, соответственно, привычные задержки действия то возрастать, то ослабевать. Наряду с этим должна изменяться интенсивность каких-то процессов мысли и стимулов, и известные ассоциационные пути становить­ся то более, то менее проходимыми. Отсюда понятно, почему так изменчива способность вызывать импульс к действию у одних мотивов по сравнению с другими. Когда мотивы, действующие слабее при нормальных условиях, становятся сильнее действующими, а мотивы, сильнее действующие при нормальных условиях, начинают действовать слабее, то действия, совершае­мые обыкновенно без усилия, или воздержание от действия, обыкновенно не сопряженное с трудом, становятся невозможными или совершаются только при затрате усилия (если вообще совершаются в подобной ситуации). Это выяснится при более подробном анализе чувства усилия. <...>

Вопрос о свободе воли. Выше мы заметили, что при волевом уси­лии нам кажется, будто в каждую минуту мы могли бы сделать это уси­лие большим или меньшим по сравнению со сделанным нами. Другими словами, нам кажется, будто усилие не зависит постоянно от величины сопротивления, которое оказывает известный объект нашей воли; будто по отношению к окружающим обстоятельствам (к мотивам, складу ха­рактера и т.д.) оно представляет то, что на математическом языке назы­вается независимой переменной. Если степень усилия представляет неза­висимую переменную в отношении к окружающим условиям, то наша воля, как говорится, свободна. Если же, наоборот, степень усилия есть вполне определенная функция, если мотивы, которые должны влиять вполне точным образом на наше усилие, оказывающее им равное проти­водействие, если эти мотивы были предопределены от вечности, то воля наша не свободна и все наши действия обусловлены предшествующими действиями. Таким образом, вопрос о свободе воли чрезвычайно прост:

Джеймс У. Воля 613

все дело сводится к определению степени усилия внимания, которым мы можем располагать в данную минуту. Находятся ли продолжительность и интенсивность усилия в постоянной зависимости от окружающих усло­вий или нет?

Нам кажется, как я заметил выше, будто в каждом отдельном слу­чае мы можем по произволу проявить большую или меньшую степень усилия. Если человек в течение дней и даже недель предоставлял полную свободу течению своих мыслей и вдруг завершил его каким-нибудь осо­бенно подлым, грязным или жестоким поступком, то после, в минуту рас­каяния, трудно убедить его, что он не мог не совершить этого поступка, роковым образом обусловленного всем предшествующим ходом мысли; трудно заставить его поверить, что поступок был подготовлен влиянием окружающего внешнего мира и предопределен от вечности.

Но в то же время несомненно, что все акты его воли, не связанные с чувством усилия, представляют необходимый результат тех интересных для него идей и ассоциаций между ними, интенсивность и последователь­ность которых были в свою очередь обусловлены строением физического тела — его мозга; мысль об общей связи мировых явлений и потребность в единстве мирового зрения также по необходимости заставляют его пред­полагать, что и столь незначительное явление, как степень усилия, не мо­жет не быть подчиненным всеобщему господству закона причинности. И при отсутствии усилия в волевом акте мы представляем себе возмож­ность иной альтернативы, иного образа действия. Здесь эта возможность есть на самом деле самообман; почему же не быть ей самообманом и при всяком вообще волевом акте?

В самом деле, вопрос о свободе воли на почве чисто психологичес­кой неразрешим. После того как внимание с известной степенью усилия направлено на данную идею, мы, очевидно, не в состоянии решить, можно ли было бы сделать степень усилия большей или меньшей или нет. Что­бы решить это, мы должны выяснить, какие мотивы предшествовали во­левому решению, определить с математической точностью степень интен­сивности каждого из них и показать на основании законов, о которых мы не имеем в настоящее время ни малейшего понятия, что степень сделан­ного в данном случае усилия была единственно возможной.

Разумеется, математически точное измерение интенсивности психи­ческих или физиологических сил навсегда останется недоступным чело­веческому уму. Ни один психолог или физиолог не станет всерьез даже высказывать догадок о том, каким путем можно было бы добиться такой точности измерения на практике. Не имея других оснований для состав­ления окончательного суждения об этом вопросе, мы могли бы оставить его нерешенным. Но психолог не может поступить так, он может привес­ти важные соображения в пользу детерминизма. Он участвует в построе­нии науки, наука же есть система определенных отношений. Где мы стал­киваемся с «независимой переменной», там для науки нет места.

614 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

Таким образом, научная психология должна постольку игнорировать произвольность наших действий, поскольку они представляют «независи­мую переменную», и рассматривать в них лишь ту сторону, которая строго предопределена предшествующими явлениями. Другими словами, она дол­жна иметь дело исключительно с общими законами волевых действий, с идеями, поскольку они служат импульсами для наших действий или задер­живают последние, с теми условиями, при которых может возникнуть уси­лие, но она не должна пытаться определять точную степень наших волевых усилий, ибо последние в случае, если воля свободна, не поддаются точному вычислению. Психология оставляет без внимания проявления свободы воли, не отрицая, безусловно, их возможности. На практике, конечно, это сводится к отрицанию свободы воли, и большинство современных психоло­гов действительно, не колеблясь, отвергают существование свободы воли.

Что касается нас, то мы предоставим метафизикам решать вопрос о том, свободна воля или нет. Без сомнения, психология никогда не дойдет до такого совершенства, чтобы применять математически точные измерения к индивидуальным волевым актам. Она никогда не будет иметь возможнос­ти сказать заранее, до совершения действия (как в случае, когда усилие, вызвавшее его, было предопределено предшествующими явлениями, так и в случае, когда оно было отчасти произвольно), каким путем совершен дан­ный поступок. Свободна ли воля или нет, но психология всегда останется психологией, а наука — наукой.

Итак, вопрос о свободе воли может быть в психологии оставлен без внимания. Как мы заметили выше, свобода воли, если только она существу­ет, всецело сводится к более или менее продолжительному, более или менее интенсивному созерцанию известного представления или известной части представления. Перевес в продолжительности или интенсивности одного из мотивов, равно возможных для осуществления, и придает этому мотиву ре­шающее значение, реализуя связанный с ним акт воли. Такое усиление или ускорение мотива может иметь огромное значение для моралиста или ис­торика, но для психолога, рассматривающего явления с точки зрения стро­го детерминистской, проявления свободы воли могут быть отнесены к чис­лу бесконечно малых.

С.Л.Рубинштейн ВОЛЕВОЙ ПРОЦЕСС¹

Волевое действие может реализоваться в более простых и более слож­ных формах.

В простом волевом акте побуждение к действию, направленному на более или менее ясно осознанную цель, почти непосредственно переходит в действие, не предваряемое сколько-нибудь сложным и длительным созна­тельным процессом; самая цель не выходит за пределы непосредственной ситуации, ее осуществление достигается посредством привычных действий, которые производятся почти автоматически, как только импульс дан.

Для сложного волевого акта в его наиболее выраженной специфичес­кой форме существенно прежде всего то, что между импульсом и действи­ем вклинивается опосредующий действие сложный сознательный процесс. Действию предшествует учет его последствий и осознание его мотивов, при­нятие решения, возникновение намерения его осуществить, составление плана для его осуществления. Таким образом, волевой акт превращается в сложный процесс, включающий целую цепь различных моментов и после­довательность различных стадий или фаз, между тем как в простом воле­вом акте все эти моменты и фазы вовсе не обязательно должны быть пред­ставлены в сколько-нибудь развернутом виде.

В сложном волевом действии можно выделить 4 основные стадии, или фазы: 1) возникновение побуждения и предварительная постановка цели; 2) стадия обсуждения и борьба мотивов; 3) решение; 4) исполнение.

Основным содержанием первой фазы в развитии волевого действия являются возникновение побуждения и осознание цели. Они взаимосвя­заны и взаимообусловлены.

В реальном протекании волевого действия различные фазы могут в зависимости от конкретных условий приобретать больший или меньший

¹ Рубинштейн CJI. Основы общей психологии: В 2 т. М.: Педагогика, 1989. Т. И. С. 190-200.

616 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

удельный вес, иногда сосредоточивая на себе в основном весь волевой акт, иногда вовсе выпадая.

Традиционная психология, отражавшая по преимуществу психоло­гию рефлектирующего интеллигента, находящегося на распутье, раздира­емого сомнениями, борьбой мотивов, выдвигала в качестве ядра волевого акта именно эту «борьбу мотивов» и следующее за ней более или менее мучительное решение. Внутренняя борьба, конфликт со своей собственной, как у Фауста, раздвоенной душой и выход из нее в виде внутреннего ре­шения — все, а исполнение этого решения — ничто.

В противоположность этому другие теории стремятся вовсе выклю­чить из волевого действия всю внутреннюю работу сознания, связанную с выбором, обдумыванием, оценкой; с этой целью они отделяют мотивацию воли от самого волевого акта. В результате волевое действие или даже во­левой акт превращается в чистую импульсивность. Абсолютизации рефлек­тирующей сознательности противопоставляется другая крайность — им­пульсивная действенность, вовсе лишенная сознательного контроля.

В действительности всякое подлинно волевое действие является из­бирательным актом, включающим сознательный выбор и решение. Но это никак не значит, что борьба мотивов является его центральной час­тью, его душой. Из самого существа волевого действия, как действия, на­правленного на осуществление цели, на реализацию замысла, вытекает, что основными его частями являются его исходная и завершающая фаза — ясное осознание цели и настойчивость, твердость в ее достижении. Осно­ва волевого действия — целеустремленная, сознательная действенность.

Признание господствующего значения исходной и завершающей фазы волевого действия — осознания цели и ее осуществления — не ис­ключает, однако, ни существования других фаз, ни того, что в конкретных, очень многообразных и изменчивых условиях реальной действительнос­ти в том или ином частном случае на передний план выступают и дру­гие фазы волевого акта. Все они подлежат поэтому анализу. Волевой акт начинается с возникновения побуждения, выражающегося в стремлении. По мере того как осознается цель, на которую оно направляется, стремле­ние переходит в желание; возникновение желания предполагает извест­ный опыт, посредством которого человек узнает, какой предмет способен удовлетворить его потребность. У того, кто этого не знает, не может быть желания. Желание — это опредмеченное стремление. Зарождение жела­ния означает поэтому всегда возникновение или постановку цели. Жела­ние — это целенаправленное стремление.

Но наличие желания, направленного на тот или иной предмет как цель, еще не является законченным волевым актом. Если желание пред­полагает знание цели, то оно еще не включает мысли о средствах и хотя бы мысленного овладения ими. Оно поэтому не столько практично, сколь­ко созерцательно и аффективно. Желать можно и того, в достижимости

Рубинштейн С.А. Волевой процесс 617

чего не уверен, хотя твердое знание абсолютной недостижимости предме­та желания, несомненно, парализует, если не убивает, желание.

Желание часто открывает широкий простор воображению. Подчи­няясь желанию, воображение разукрашивает желанный предмет и этим в свою очередь питает желание, явившееся источником его деятельности. Но эта деятельность воображения, в которой взаимодействуют чувство и представление, может заместить действительную реализацию желания. Желание обволакивается мечтами, вместо того чтобы претворяться в дей­ствие. Оно приближается к пожеланию. Желать — еще не значит хотеть.

Желание переходит в подлинно волевой акт, который в психологии принято обозначать неуклюжим термином «хотение», когда к знанию цели присоединяется установка на ее реализацию, уверенность в ее дос­тижимости и направленность на овладение соответствующими средства­ми. Хотение — это устремленность не на предмет желания сам по себе, а на овладение им, на достижение цели. Хотение имеется там, где желан­на не только сама по себе цель, но и действие, которое к ней приводит.

Как бы ни отличались влечение, желание и хотение друг от друга, каждое из них выражает стремление — то внутренне противоречивое состо­яние недостатка, нужды, страдания, беспокойства и вместе с тем напряже­ния, которое образует исходное побуждение к действию. В ряде случаев по­буждение к действию, направленному на определенную, более или менее ясно осознанную цель, непосредственно влечет за собой действие. Стоит только представить себе цель, чтобы чувствовать и знать: да, я этого хочу! Стоит только это почувствовать, чтобы уже перейти к действию.

Но иногда за побуждением к действию и постановкой цели не сразу следует действие; случается, что прежде чем наступило действие, появляет­ся сомнение либо в данной цели, либо в средствах, которые ведут к ее дос­тижению; иногда почти одновременно появляется несколько конкурирую­щих целей, возникает мысль о возможных нежелательных последствиях того поведения, которое ведет к достижению желанной цели, и в результате образуется задержка. Положение осложняется. Между побуждением и дей­ствием вклинивается размышление и борьба мотивов.

Основным содержанием второй фазы в развитии волевого действия является обсуждение и борьба мотивов.

Иногда говорят, что в отличие от импульсивного, аффективного дей­ствия, которое обусловлено ситуацией больше, чем постоянными, суще­ственными свойствами или установками личности, волевое действие, как избирательный акт, т.е. результат произведенного личностью выбора, обусловлено личностью в целом. Это в известном смысле правильно. Но не менее правильно и то, что в волевом акте часто заключена борьба, про­тиворечие, раздвоение. У человека есть много различных потребностей и интересов, и некоторые из них оказываются несовместимыми. Человек вовлекается в конфликт. Разгорается внутренняя борьба мотивов.

618 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

Но и тогда, когда противоречие не выступает непосредственно в му­чительном чувстве раздвоения, сознательное, мыслящее существо, перед которым возникает желание совершить некоторое действие, обычно склонно подвергнуть его предварительному анализу.

Прежде всего естественно возникает потребность в том, чтобы учесть последствия, которые может повлечь осуществление желания. Здесь в волевой процесс включается процесс интеллектуальный. Он пре­вращает волевой акт в действие, опосредованное мыслью. Учет послед­ствий предполагаемого действия сплошь и рядом обнаруживает, что же­лание, порожденное одной потребностью или определенным интересом, в данной конкретной ситуации оказывается осуществимым лишь за счет другого желания; желательное само по себе действие может при опреде­ленных условиях привести к нежелательным последствиям.

Задержка действия для обсуждения так же существенна для воле­вого акта, как и импульсы к нему. Задержке должны подвергнуться в во­левом акте другие, конкурирующие, импульсы. Временной задержке дол­жен подвергнуться и приводящий к действию импульс, для того чтобы действие было волевым актом, а не импульсивной разрядкой. Волевой акт — это не абстрактная активность, а активность, которая заключает в себе и самоограничение. Сила воли заключается не только в умении осу­ществлять свои желания, но и в умении подавлять некоторые из них, под­чиняя одни из них другим и любое из них — задачам и целям, которым личные желания должны быть подчинены. Воля на высших своих ступе­нях — это не простая совокупность желаний, а известная организация их. Она предполагает, далее, способность регулировать свое поведение на основании общих принципов, убеждений, идей. Воля требует поэтому са­моконтроля, умения управлять собой и господствовать над своими жела­ниями, а не только служения им.

Прежде чем действовать, необходимо произвести выбор, надо при­нять решение. Выбор требует оценки. Если возникновение побуждения в виде желания предварительно выдвигает некоторую цель, то окончатель­ное установление цели — иногда совсем не совпадающей с первоначаль­ной — совершается в результате решения.

Принимая решение, человек чувствует, что дальнейший ход событий зависит от него. Осознание последствий своего поступка и зависимости того, что произойдет, от собственного решения порождает специфическое для сознательного волевого акта чувство ответственности.

Принятие решения может протекать по-разному.

1. Иногда оно вовсе не выделяется в сознании как особая фаза: во­левой акт совершается без особого решения. Так бывает в тех случаях, когда возникшее у человека побуждение не встречает никакого внутрен­него противодействия, а осуществление цели, соответствующей этому по­буждению, — никаких внешних препятствий. При таких условиях доста­точно представить себе цель и осознать ее желанность, чтобы последовало

Рубинштейн С.Л. Волевой процесс 619

действие. Весь волевой процесс — от первоначального побуждения и воз­никновения цели до ее осуществления — так стянут в одно нерасчленен-ное единство, что решение не выступает в нем как особый акт; принятие решения заключено в свернутом виде в признании цели. В тех волевых актах, в которых за возникновением побуждения к действию следует сколько-нибудь сложная борьба мотивов или обсуждение и действие от­срочивается, решение выделяется как особый момент.

2. Иногда решение как бы само наступает, будучи полным разреше­ нием того конфликта, который вызвал борьбу мотивов. Произошла какая- то внутренняя работа, что-то сдвинулось, многое переместилось — и все представляется уже в новом свете: я пришел к решению не потому, что я считаю нужным принять именно это решение, а потому, что никакое дру­ гое уже невозможно. В свете новых мыслей, которые я, размышляя над решением, осознал, под воздействием новых чувств, которые на меня за это время нахлынули, то, что недавно еще казалось таким важным, вдруг представилось ничтожным, и то, что не так давно казалось желанным и дорогим, вдруг утратило свою привлекательность. Все разрешилось, и нуж­ но уже не столько принимать решение, сколько констатировать его.

3. Наконец, бывает так, что до самого конца и при самом принятии решения каждый из мотивов сохраняет еще свою силу, ни одна возмож­ ность сама по себе не отпала, и решение в пользу одного мотива принимает­ ся не потому, что действенная сила остальных исчерпана, что другие побуж­ дения утратили свою привлекательность, а потому, что осознана необходимость или целесообразность принести все это в жертву. В таком случае, когда конфликт, заключенный в борьбе мотивов; не получил разре­ шения, которое исчерпало бы его, особенно осознается и выделяется решение, как особый акт, который подчиняет одной принятой цели все остальное.

Само решение, а затем и следующее за ним исполнение в таком случае обычно сопровождаются ярко выраженным чувством усилия. В этом чувстве, связанном с внутренней борьбой, некоторые склонны видеть особый момент волевого акта. Однако вовсе не всякое решение и выбор цели должны сопровождаться чувством усилия. Наличие усилия свиде­тельствует не столько о силе волевого акта, сколько о том противодей­ствии, которое эта сила встречает. Мы испытываем чувство усилия обыч­но лишь тогда, когда наше решение не дает подлинного разрешения борьбе мотивов, когда победа одного мотива означает лишь подчинение остальных. Когда остальные мотивы не исчерпаны, не изжиты, а только побеждены и, побежденные, лишенные доступа к действию, продолжают жить и привлекать, мы неизбежно испытываем чувство усилия, принимая наше решение.

Поскольку для живых людей, которым не чужды внутренние про­тиворечия, такие конфликтные ситуации не только возможны, но иногда и неизбежны, очень важно, чтобы человек способен был на усилие. Это тем более важно, что такое усилие бывает по большей части необходимо

620 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

в случаях волевых решений, которые должны обеспечить торжество более отвлеченных принципиальных мотивов над укоренившимися в нас влече­ниями.

Однако все же неправильно видеть в усилии, связанном с решением, основной признак волевого акта. Когда человек весь в своем решении и все его устремления в полном, нерасчлененном единстве слиты, он не ис­пытывает усилий, принимая решение, и тем не менее в этом волевом акте может быть особая несокрушимая сила. <...>

Не требуется особенно больших усилий для того, чтобы принять реше­ние, в котором находят себе полное и цельное выражение все устремления человека, но именно в таком решении заключена большая сила. Она не может не сказаться на исполнении решения. Здесь, однако, в борьбе с реаль­ными трудностями способность к волевому усилию приобретает существен­ное значение как важнейший компонент или проявление воли.

Три отмеченных нами случая отличаются друг от друга тем, насколь­ко решение выделяется в волевом процессе как особый акт. В первом из перечисленных нами случаев решение непосредственно слито с принятием цели; во втором оно не отделилось еще от борьбы мотивов, являясь лишь естественным ее концом, а в третьем — оно выделилось из этой последней и противостоит ей как особый акт, наделенный максимальной степенью ак­тивности и осознанности. Однако в известном смысле каждый волевой акт включает в себя решение, поскольку он предполагает принятие определен­ной цели и открывает соответствующему желанию доступ к моторной сфе­ре, к действию, направленному на ее осуществление.

Самая «техника» решения, те процессы или операции, посредством которых к нему приходят, в разных условиях бывают различными.

В тех случаях, когда главная трудность заключается в том, чтобы знать, как поступить, для решения достаточно осмыслить положение и под­вести данный конкретный случай под какую-то общую категорию. Как только вновь представившийся случай включен в какую-то привычную рубрику, уже известно, как с ним быть. Так решаются прежде всего более или менее обыденные вопросы, особенно достаточно опытными и не очень импульсивными людьми.

У натур очень импульсивных значительную роль в принятии реше­ния могут играть обстоятельства. Некоторые импульсивные, страстные и уверенные в себе натуры иногда как бы преднамеренно отдают себя во власть обстоятельств, в полной уверенности, что надлежащий момент при­несет надлежащее решение.

Нерешительные люди, особенно когда положение сложно, осознавая это, иногда намеренно оттягивают решение, ожидая, что изменение ситуации само принесет желанный результат или сделает принятие решения более легким, вынудив принять его.

Иногда в затруднительных случаях люди облегчают себе решение тем, что принимают его как бы условно, приурочивая исполнение к опре-

Рубинштейн С.А, Волевой процесс 621

деленным, не зависящим от их решения, обстоятельствам, при наличии ко­торых оно вступает в силу. Так, будучи не в силах сразу оторваться от ув­лекательной книги и взяться за скучную работу, человек принимает ре­шение сделать это, как только часы пробьют такой-то час. Окончательное решение или по крайней мере исполнение его перекладывается на обсто­ятельства, принятие решения — как бы условное — этим облегчается. Таким образом, тактика принятия решения может быть многообразной и достаточно сложной.

Принять решение — еще не значит выполнить его. За решением должно последовать исполнение. Без этого последнего звена волевой акт не завершен.

Восхождение к высшим ступеням волевой деятельности характери­зуется прежде всего тем, что исполнение превращается в более или менее сложный, длительный процесс. Усложнение этого последнего завершаю­щего этапа волевого акта является характерным для высших ступеней волевого действия, которое ставит себе все более сложные, отдаленные и высокие, все труднее достижимые цели.

В решении то, чего еще нет и что должно быть, противопоставляется тому, что есть. Исполнение решения требует изменения действительности. Желания человека не исполняются сами собой. Идеи и идеалы не облада­ют магической силой самореализации. Они становятся реальностью лишь тогда, когда за ними стоит действенная сила преданных им людей, умею­щих преодолевать трудности. Их осуществление сталкивается с реальными препятствиями, которые требуют реального преодоления. Когда борьба мо­тивов закончена и решение принято, тогда лишь начинается подлинная борьба — борьба за исполнение решения, за осуществление желания, за из­менение действительности, за подчинение ее человеческой воле, за реализа­цию в ней идей и идеалов человека, и в этой-то борьбе, направленной на изменение действительности, заключается основное.

При традиционной трактовке воли предметом психологического ана­лиза является то, что происходит в субъекте до начала волевого действия как такового. Внимание исследователя сосредоточивалось на внутренних переживаниях — борьбе мотивов, решении и т.д., предшествующих дей­ствию, как будто там, где начинается действие, кончается сфера психологии; для этой последней как будто существует бездейственный, только пережи­вающий человек.

В тех случаях, когда проблема действия не выпадала вовсе из поля зрения психологов, действие лишь внешним образом связывалось с психи­кой или сознанием, как это имеет место в теории идеомоторного акта у Джеймса. Согласно этой теории, всякая идея имеет тенденцию автоматичес­ки перейти в действие. При этом опять-таки само действие рассматривает­ся как автоматическая двигательная реакция или разрядка, вызванная идейным «раздражителем». Она связана с предваряющим его сознатель­ным процессом, но сама будто бы не включает такового. Между тем в

622 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

действительности проблема волевого действия не сводится лишь к соотно­шению идей, представлений, сознания и двигательных реакций организма. Волевое действие заключает в себе отношение — реальное и идеальное — субъекта к объекту, личности к предмету, который выступает в качестве цели, к действительности, в которой эта цель должна быть осуществлена. Это отношение реально представлено именно в самом волевом действии, которое развертывается как более или менее сложный процесс, психическая сторона которого должна быть изучена.

Всякое волевое действие предполагает в качестве отправного пункта состояние, которое складывается в результате предшествующей ему более или менее длительной и сложной внутренней работы и которое можно было бы охарактеризовать как состояние готовности, внутренней мобилизован­ности. Иногда переход человека к действию совершается необходимостью естественного процесса, и действие стремительно нарастает как бурный по­ток со снежных вершин; иногда же, несмотря на то, что определенное реше­ние уже принято, нужно еще как-то собраться, чтобы от решения перейти к исполнению.

Само действие как исполнение протекает по-разному, в зависимости от сложности задачи и отношения к ней действующего человека. По мере того как в силу сложности задачи, отдаленности цели и т.д. исполнение решения в действии растягивается на более или менее длительное время, от решения отделяется намерение.

Всякое волевое действие является намеренным или преднамеренным действием в широком смысле этого слова, поскольку в волевом действии результат является целью субъекта и входит, таким образом, в его виды и намерения. Возможно, однако, волевое, т.е. целенаправленное и сознатель­но регулируемое, действие, в котором намерение в специфическом смысле слова не выделяется как особый момент: в этом смысле существуют нена­меренные волевые действия, т.е. действия, которые, будучи волевыми, не предваряются особым намерением. Так бывает, когда решение непосред­ственно переходит в исполнение благодаря тому, что соответствующее дей­ствие легко, привычно и т.д. Но в сколько-нибудь сложных ситуациях, ког­да осуществление цели требует более или менее длительных, сложных, непривычных действий, когда исполнение решения затруднено или в силу каких-либо причин должно быть отсрочено, намерение отчетливо выступа­ет как особый момент. Намерение является внутренней подготовкой отсро­ченного или затрудненного действия. Человек вооружается добрыми и бо­лее или менее твердыми намерениями, когда предвидит трудности в исполнении своего решения. Намерение представляет собой, по существу, не что иное, как зафиксированную решением направленность на осуществле­ние цели. Поэтому хотя оно не обязательно должно выступать в каждом волевом действии как особый, сознательно выделенный в нем момент, оно все же существенно, особенно для высших форм волевого действия.

Рубинштейн С.А. Волевой процесс 623

Намерение может носить более или менее общий характер, когда оно выступает лишь как намерение осуществить известную цель или выпол­нить определенное желание, не фиксируя при этом конкретных способов реализации. Общее намерение, направленное на осуществление конечной цели, распространяется на всю цепь ведущих к ней действий и обусловли­вает общую готовность совершать применительно к различным ситуациям, создающимся в ходе действия, целый ряд различных частных действий.

Наличие общего намерения осуществить какую-нибудь сложную отдален­ную цель не исключает возможности подчиненных намерений, специально на­правленных на то или иное частное действие, служащее осуществлению этой цели, но оно иногда делает их излишними. Внутри сложного волевого акта, в котором намерение регулирует исполнение, возможны в качестве компонентов такие простые волевые действия, которые не предваряются специальным на­мерением. Поэтому, рассматривая каждое частичное волевое действие само по себе, можно констатировать наличие волевых действий, которые не являются намеренными.

С другой стороны, самое наличие намерения обусловливает в отдельных случаях автоматический характер выполнения действия. Образование намере­ния, т.е. переход цели в намерение при принятии решения, снимает необходи­мость осознания цели при выполнении действия.

В особенно яркой форме автоматизм некоторых намеренных действий про­является в тех случаях, когда намерение носит специальный характер и при­урочивает определенное действие к заранее фиксированным обстоятельствам. Так, выйдя из дому с намерением опустить в почтовый ящик написанное мною письмо, я могу, увидав по пути ящик, выполнить свое намерение как бы авто­матически. Таким образом, рассматривая отдельное действие вне связи со сложным волевым процессом, в состав которого оно входит, можно констати­ровать наличие намеренных действий, которые носят не сознательно волевой, а автоматический характер.

Таким образом, схема, которая предусматривала бы только две категории действий: 1) целенаправленные, сознательно регулируемые, т.е. волевые и намеренные, и 2) не волевые и не намеренные, — такая схема представляется слишком упрощенной. Действительность противоречивее и сложнее. В ней как будто встречаются еще: 3) действия волевые и не намеренные, а также 4) действия намеренные и не волевые, а автоматические.

Различные соотношения намерения и сознательного волевого действия обусловлены в конечном счете различиями в самом строении деятельности: частичное действие, которое превращается для субъекта лишь в способ осуще­ствления более общего действия, не предваряется особым намерением; когда же частичное действие, входящее звеном в цепь действий, направленных на об­щую цель, выделяется для субъекта в относительно самостоятельный акт, оно, чтобы быть преднамеренным, предполагает особо на него направленное намере­ние, не покрывающееся общим намерением, относящимся к осуществлению общей цели.

В сложном волевом действии для исполнения решения иногда не достаточно намерения, хотя бы самого искреннего и лучшего. Прежде чем приступить к осуществлению отдаленной цели, требующей сложного ряда

624 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

действий, необходимо наметить пути, к ней ведущие, и средства, пригод­ные для ее достижения, — составить себе план действий.

При этом путь к конечной цели расчленяется на ряд этапов. В ре­зультате помимо конечной цели появляется ряд подчиненных целей, и то, что является средством, само на известном этапе становится целью. Пси­хологически не исключена возможность и того, чтобы такая подчиненная цель-средство на время стала для субъекта самоцелью. В сложной дея­тельности, состоящей из цепи действий, между целью и средством развер­тывается сложная диалектика — средство становится целью, а цель — средством.

План бывает более или менее схематичен. Одни люди, приступая к исполнению принятого решения, стремятся все предусмотреть и как мож­но более четко и детально спланировать каждый шаг; другие ограничи­ваются лишь самой общей схемой, намечающей только основные этапы и узловые точки. Обычно более детально разрабатывается план ближайших действий, более схематично или даже неопределенно намечаются даль­нейшие.

В зависимости от роли, которую играет при исполнении план, воля бывает более или менее гибкой. У некоторых людей раз принятый план так довлеет над волей, что лишает ее всякой гибкости. План для них пре­вращается в застывшую, безжизненную схему, остающуюся неизменной при любом изменении обстоятельств. Воля, ни в чем не отступающая от заранее составленного плана, слепая по отношению к конкретным, изме­няющимся условиям его осуществления, — это тупая, а не сильная воля. Человек с сильной, но гибкой волей, никак не отказываясь от своих ко­нечных целей, не остановится, однако, перед тем, чтобы ввести в предвари­тельный план действий все изменения, которые в силу вновь обнаружив­шихся обстоятельств окажутся необходимыми для достижения цели.

Когда конечная цель вовсе не определяет характер и способ дей­ствия, вместо единой системы действий, направленных на цель, легко мо­жет получиться простое рядоположение друг с другом не связанных дей­ствий, последовательность которых находится в полной зависимости от обстоятельств. В таком случае конечный результат действий может вов­се не совпасть с первоначальной целью. Бесплановость ставит под вопрос достижение цели, на которую направлено волевое действие. Волевое дей­ствие в своих высших формах должно быть плановым действием.

Волевое действие — это в итоге сознательное, целенаправленное дей­ствие, посредством которого человек планово осуществляет стоящую пе­ред ним цель, подчиняя свои импульсы сознательному контролю и изме­няя окружающую действительность в соответствии со своим замыслом. Волевое действие — это специфически человеческое действие, которым человек сознательно изменяет мир.

Воля и познание, практическая и теоретическая деятельность чело­века, опираясь на единство субъективного и объективного, идеального и

Рубинштейн С.Л. Волевой процесс 625

материального, каждая по-своему разрешают внутреннее противоречие между ними. Преодолевая одностороннюю субъективность идеи, познание стремится сделать ее адекватной объективной действительности. Преодо­левая одностороннюю объективность этой последней, практически отри­цая ее мнимую абсолютную разумность, воля стремится сделать объектив­ную действительность адекватной идее.

Поскольку волевой акт является сознательным действием, направ­ленным на осуществление цели, действующий субъект оценивает результат, к которому привело действие, сопоставляя его с целью, на которую оно было направлено. Он констатирует его удачу или неудачу и более или менее на­пряженно и эмоционально переживает его как свой успех или неуспех.

Волевые процессы являются сложными процессами. Поскольку во­левой акт исходит из побуждений, из потребностей, он носит более или менее ярко выраженный эмоциональный характер. Поскольку волевой акт предполагает сознательное регулирование, предвидение результатов своих действий, учет последствий своих поступков, подыскание надлежа­щих средств, обдумывание, взвешивание, — он включает более или менее сложные интеллектуальные процессы. В волевых процессах эмоциональ­ные и интеллектуальные моменты представлены в специфическом син­тезе; аффект в них выступает под контролем интеллекта.

В. В. Петухов

КРИТЕРИИ ВОЛИ. ОБЩИЕ СИТУАЦИИ,

ТРЕБУЮЩИЕ ПРОИЗВОЛЬНОЙ

И ВОЛЕВОЙ РЕГУЛЯЦИИ

Первыми исследователями воли были классики психологии созна­ния — В.Вундт и У.Джеймс. Так, Вундт описывает волевой процесс и связанное с ним волевое действие (см. выше) по двум основным аспек­там. Во-первых, волевому процессу генетически предшествует аффектив­ный: если состав представления и чувства изменяются так, что это ведет к прекращению аффекта, то изменение называется волевым действием, а сам прекращенный аффект — волевым процессом. Во-вторых, в зависи­мости от числа мотивов волевого процесса он может быть простым и сложным: если мотив один, то процесс — простой и заканчивается им­пульсивным действием¹, если мотивов несколько (скажем, два и более), то требуется сложное, произвольное действие. В случае борьбы противостоя­щих друг другу мотивов такое действие становится актом выбора. Под­черкнем, что именно этот аспект актуален для современных исследовате­лей волевой регуляции².

В концепции Джеймса (см. выше) понятие воли является основным. Именно волевая активность есть условие личностного выбора, сущность «духовного Я*. Нам известно обсуждение и собственное решение Джейм­сом философской проблемы свободы воли, выходящей, впрочем, за рамки научного изучения. В конкретном же психологическом исследовании он связывал волевую регуляцию с вниманием, определяя ее как сочетание

¹ Разумеется, терминология XIX века необычна для нас: именование волевого про­ цесса импульсивным (т.е. непроизвольным) смутит сегодня даже житейского психоло­ га. Но термины здесь (как и в психологии эмоций) условны, а логика основателя науч­ ной психологии четка, понятна, ясна.

² См. Иванников ВЛ. Психологические механизмы волевой регуляции. М.: УРАО, 1998.

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации... 627

внимания — фокусировки сознания, и усилия — преодоления отвлекаю­щих факторов. Показательно, что, согласно Джеймсу, полноценное разви­тие личности есть воспитание ее воли, а вершина познавательного разви­тия (гений) есть внимание.

Учитывая завоевания психологической классики, составляющие ос­нову большинства современных исследований воли, определим ее по трем основным критериям: а) субъективному (феноменальному), б) ис­полнительному (продуктивному) и в) наличию внешне наблюдаемых про­явлений.

По субъективному критерию мы раскрываем волевую регуляцию такой, какой она выступает для испытуемого, в его внутреннем опыте и самоотчете. Это — осознанное, намеренное, целенаправленное принятие решения об определенном действии. Сравнивая волю с вниманием (здесь, разумеется, произвольным), добавим, что феноменально оно есть ясное, отчетливое восприятие, связанное с чувством собственной активности, де­ятельности.

По исполнительному критерию о наличии волевой регуляции свиде­тельствует ее продуктивность, результат — продолжение целенаправленного действия при встрече с препятствием (отвлечением от него). Заметим, что нередко для воспитания воли субъект специально ставит себе пре­пятствия (пытаясь выполнять, например, как советует Джеймс в одном из своих практических приемов, совершенно бессмысленное занятие) с целью их преодоления. Внимание по продукту определяется просто: это — рабо­та без ошибок.

По наличию внешне наблюдаемых (телесных) проявлений волевая регуляция определяется (например, у спортсменов при выполнении упражнений) как текущий контроль и необходимая коррекция всех па­раметров совершаемого действия (движения). Основным внешним при­знаком произвольного внимания является мышечное усилие.

Получив достаточно полную картину характеристик волевой регуляции, заметим теперь, что она необходима, но недостаточна. Точнее, эта сумма свойств не гарантирует феномена волевой регуляции, а то и допускает ее имитацию. Так, переживание намеренного, целенаправленно­го решения об определенном действии может оказаться признаком па­ранойи, и волевым человеком придется назвать фанатика, одержимого идеей фикс, а работа без ошибок — результатом высокой автоматизации навыка, исполнение которого не требует произвольности. Что же касает­ся мышечного усилия, связанной с ним сосредоточенной позы, то любой опытный преподаватель знает: наличие таковой у студента на лекции может свидетельствовать о многом, но не иметь отношения к воле и вни­манию вообще.

В теме 8 мы выделили два подхода к изучению индивидуальности (личности), которые, помимо прочего, были названы структурным и функ­циональным. Дело в том, что до сих пор мы находились в рамках первого,

628 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

структурного подхода и отвечали на вопрос: «Что такое воля, и какова совокупность ее характеристик?» Теперь мы приходим к выводу, что сле­дует использовать возможности второго похода, названного функциональ­ным, и задаться вопросом: «Зачем (ради чего) необходима воля, и каковы в принципе те жизненные ситуации, в которых требуется (или нет) про­извольная и волевая регуляция?»

Прежде всего подчеркнем, что имеем в виду общие, абстрагируемые ситуации, которые в повседневной жизни могут пересекаться, порождая множество конкретных проявлений. Здесь они выделяются всего по двум основаниям, одно из которых восходит к Вундту, а оба представлены в книге российского психолога Ф.Е.Василюка «Психология переживания»¹. В самом названии книги отмечается единство эмоционально-волевой регуляции деятельности: уже на обложке в слове «переживание», кото­рым обычно именуют эмоции, автор особо выделяет приставку, и оно ста­новится неологизмом: речь идет о про-живании, пере-житии, преодоле­нии конфликтных ситуаций, требующих волевой активности.

Итак, в реальной жизни, деятельности субъект взаимодействует с ми­ром, точнее, активно действует в нем. Впрочем, всегда ли нужна его актив­ность и какая именно? Первым основанием для определения жизненных ситуаций будет субъект: в принципе он может иметь либо всего одну потребность (мотив) и тогда называться простым, либо две и более и тог­да — сложным (отметим широту возможных ассоциаций — от простых и сложных волевых процессов по Вундту до низкой и высокой когнитив­ной сложности по Келли). Вторым основанием является мир, либо лег­кий, т.е. не содержащий препятствий для удовлетворения потребностей (достижения мотивов), либо трудный, т.е. содержащий такие препят­ствия. В результате получаются четыре общие ситуации, которые и сле­дует рассмотреть (см. рис. 1).

Первая ситуация суть жизнь простого субъекта в легком мире. Та­кая жизнь является в принципе беспроблемной: отсутствие внутренних противоречий позволяет назвать действия субъекта (см. выше) импуль­сивными, непроизвольными, и считать ситуацию начальной (даже «нуле­вой») на возможной шкале развития произвольной и волевой регуляции. Возможно было бы поместить сюда «натуральные» психические функции по Л.С.Выготскому, если бы не отсутствие еще и внешних преград. Дей­ствительно, жизнь в легком мире не требует психического отражения: «не нужны ощущения, — доводит до предела и объясняет Василюк, — ибо в орбиту <...> жизни не попадают абиотические свойства объектов <...>, не нужно внимание — нет альтернатив для сосредоточения, не нужна па­мять — в силу <.„> отсутствия члененности времени на прошлое и буду-

¹ См. Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 89. В учебных целях мы, полностью сохраняя основы предлагаемой автором типологии, уп­рощаем термины и говорим не о внутреннем и внешнем «жизненных мирах», но — о субъекте и мире, в котором он живет и действует (см. далее).

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации.

629

СУБЪЕКТ:

Простой

Сложный

Рис. 1. Типология общих ситуаций, требующих произвольной и волевой регуляции

щее»¹. Однако — пусть одна — потребность все-таки есть, а значит ее ак­туальные состояния представлены эмоциями удовольствия, которое бы стало «принципом удовольствия» этих простых существ, будь они (что, к счастью, невозможно) наделены сознанием.

Но не все здесь просто для нас. Представим кратко дальнейшее развитие произвольной и волевой регуляции. Так, простой субъект попа­дет в трудный мир, где столкнется с препятствиями, научится учитывать их и произвольно задерживать удовлетворение потребности, если они не­преодолимы. Фрустрация породит различные (уже известные нам) реак­ции на нее, и субъект может стать сложным, а значит даже в легком мире ему придется совершать акт внутреннего (например, морального) выбора, принимать волевые, осознанные решения о принципиально верном жиз­ненном пути, отличая истинное от мнимого. Тогда препятствия трудного мира станут для него критическими, проблемными ситуациями, разреше­ние которых потребует личностного, да и мыслительного усилия: волевая регуляция деятельности выступит в полном объеме. Предположим те­перь, что это развитие прошло успешно, продуктивно: сложные субъект­ные и трудные мировые проблемы адекватно поставлены, в принципе раз­решаемы и реально пере-живаемы, преодолимы. Тогда сложный субъект становится «прост», а трудный мир «легок», и в этом заключается со­вершенное, высшее развитие воли, которое называют «отказом» от нее (У.Джеймс), связывают с уже не требующим усилий послепроизволъным

См. там же. С. 97.

630 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

вниманием (Н.Ф.Добрынин), а также с аутотелическим («самоцелевым») состоянием «потока» (М.Чиксентмихейли), когда деятельность мотивиро­вана самим процессом ее выполнения и сопровождается, кстати, чувствен­ным удовольствием, наслаждением: утраченное в начале трудного и слож­ного пути оно возвращается теперь как «самовознаграждение». Таким образом, в первую ситуацию можно поместить и отправной «нулевой», и высший пункты развития произвольной, волевой регуляции.

Рассмотрим теперь следующие ситуации более подробно. Вторая из них — это жизнь простого субъекта в трудном мире, где «принципу удовольствия» противостоит «принцип реальности». Разумеется, полный препятствий как условий удовлетворения потребности, реализации мотива, этот мир потребует от субъекта активности (прежде всего, двигательной), становления и развития психического отражения реальности, всех выделя­емых в нем процессов, расширения пространственно—временных представ­лений (хронотопа) и т.п. Нетрудно догадаться, что повышается когнитивная сложность субъекта (хотя это понятие применимо только к человеку), да и эмоциональная его сфера, поскольку потребность не сразу может (а то и вообще не может) быть удовлетворена, становится более разнообразной. В интересующем же нас аспекте данная ситуация связана с появлением произвольной регуляции поведения, которая состоит в задержке естествен­ного процесса, требующей определенного усилия. Несомненно, существуют филогенетические предпосылки произвольности¹, однако мы обращаемся к человеку. Субъект, имеющий «одну, но пламенную страсть», есть в пределе фанатик, маньяк: феноменально его можно было (см. выше) спутать с субъектом волевого принятия решения, а на деле — это частый пример па­тологии произвольности, бессилия принять реальность как таковую. В раз­витии же произвольности появляется психологический механизм, отвечаю­щий принципу реальности, «который условно можно назвать «терпением» <...> — состояниями «отчаяния», «страха», «надежды» и «беспечности»², противостоящий защитным механизмам, подчиненным принципу удоволь­ствия. Подчеркнем, что в культурно-исторической концепции развития высших психических функций, предложенной Л.С.Выготским, произволь­ность как неотъемлемое их свойство является результатом освоения внеш­них (а затем и создания внутренних) средств управления поведением. Од­нако высшие психические функции — произвольные память, внимание, логическое мышление — формируются системно, а значит субъекта уже едва ли можно назвать простым. Действительно, терпит ли он и ждет, когда преграда-фрустратор исчезнет само собой, одолевая агрессию и регрессию, мечтает ли о фантастическом ее устранении, замещает ли одну деятель­ность другой — трудный мир как бы готовит для своего освоения сложно-

¹ О проблеме произвольного поведения (или соответствующих реакций) животных см.: Иванников В А. Психологические механизмы волевой регуляции. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1991. С. 94-98.

² Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 111.

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации... 631

го субъекта. Не будем спорить, постепенен ли процесс такого усложнения или, как инсайт, внезапен: в любом случае он станет качественным преоб­разованием, появлением личности. Так пусть оно произойдет, но в тот же момент мир — условно (ведь мы разбираем типологию общих жизненных ситуаций) — вновь окажется легким: нельзя пропустить этап, когда место внешних, решаемых или нерешаемых задач, занимают внутренние — разре­шаемые ли в принципе — проблемы.

Третья ситуация заведомо абстрактна. Жизнь сложного субъекта в легком мире была бы либо опасной, поскольку любые его желания мгновен­но исполняются, либо невозможной, бездейственной до тех пор, пока не бу­дут разрешены проблемы, грозящие оказаться «вечными». Конечно, если потребностей, мотивов, а значит и возможных деятельностей — несколько, можно было бы установить очередность их осуществления, но как раз это и потребовало бы актов выбора между мотивами, их соподчинения, иерархии. Тем самым проблема сложного субъекта состоит в иерархизации его моти­вов, и по готовности к акту выбора, принятию решения можно выделить два крайних случая. Один из них — человек нерешительный, полный сомнений даже по частным, житейским поводам, подобный «буриданову ослу» меж­ду двумя охапками сена (имеющими, по К.Левину — см. следующий воп­рос — положительные валентности). Такова, по существу, патология воли, характерная для некоторых психопатий (например, психастении) или при столь высокой сложности когнитивной сферы, когда она теряет устойчи­вость, вплоть до распада (шизофрении). Другой случай — решительный, рискованный человек, «сорвиголова», готовый к выбору в неопределенной ситуации без достаточных разумных оснований. Интересно, что в обоих слу­чаях адекватным для выбора является его внешнее средство — жребий, когда будущую судьбу решает подбрасывание монеты — «да» или «нет» (хотя психастенику понадобится, пожалуй, популярный в Западной Европе кубик, на б гранях которого, помимо традиционных альтернатив, написано, например, «завтра», «теперь же», «никогда» и т.д.).

Так или иначе, в реальной жизни личностный поступок предшеству­ет иерархизации мотивов (в принципе — неосознаваемых), а в данной иде­альной ситуации — наоборот: нам дается возможность представить послед­ствия выбора и далее, в трудном мире, поступать правильно, «жить не по лжи», избежать мнимых, нами же созданных «проблем». Поэтому внешнее средство (жребий) не заменяет внутреннего выбора, и если противостоящие друг другу мотивы не осознаются, то борьба между ними выступает как со­стояние «когнитивного диссонанса» (см. следующий вопрос), а если осозна­ются — требуется критерий их взаимной оценки. По мнению Ф.Е.Василю-ка, это — «не что иное, как ценностное сознание, ибо ценность — единственная мера сопоставления мотивов. Принцип ценности есть, следо­вательно, высший принцип сложного и легкого жизненного мира»¹. Мы же

¹ Там же. С. 122.

632 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

выразим это иначе: осознание мотивов есть второе рождение личности (см. тему 3 в первом томе издания), связанное с пониманием культурных норм (запретов, ограничений) — настоящих оснований (т.е. мотивов) соб­ственно личностных поступков. Ведь ценности бывают подлинными и мнимыми (истинными и ложными), и при осознанном принятии решения их следует различать.

Затрагивая вопросы этики, рассмотрим пример из области кино, где подчас действительно сложно отличить искусство от его имитации. Смысл примера раскроем сразу: всякий конкретный прием, используемый в кино (скажем, прием параллельного монтажа) является подлинным тог­да, когда он необходим, т.е. адекватен внутренней мотивации киноискус­ства, его специфическому содержанию. Приведем рассуждения одного из создателей современного киноискусства А.А.Тарковского. Акт выбора (здесь — между применением приема и сознательным отказом от него) требует осознания внутренней (предметно-специфической) мотивации де­ятельности: для киноискусства — это, согласно Тарковскому, запечатле-ние событий во времени. Однако в развитии кино было два этапа — «не­мой» и «звуковой». Спрашивается: можно ли полно запечатлеть событие средствами немого кино? Нет, при отсутствии звука (который может быть значимым для события) его нужно передать — образом, и создаются осо­бые приемы, в частности, параллельный монтаж. Так, «в фильме Довжен­ко "Земля" кулак стреляет в героя, и для того, чтобы передать выстрел, режиссер сталкивает кадр внезапного падения героя с другим кадром, параллельным, — где-то в поле кони испуганно подняли головы — а по­том снова следует возвращение к месту убийства. Для зрителя эти кони, поднявшие головы, были опосредованной передачей раскатившегося зву­ка»¹. Получилось так: пороховой дымок, вскинутые гривы лошадей и упавший человек — вот теперь событие отражено полностью. Таким об­разом, в немом кино параллельный монтаж является необходимым, под­линным средством (ценностью) киноискусства.

Но вот кино обретает звук, а это значит, что данный прием объектив­но — уже не нужен. Это понятно логически, рационально, но как трудно на деле отказаться от столь эффектного средства, в котором, по существу, отра­жен принцип стимуляции творчества — изменение привычного контекста. Акт выбора становится драматичным, и Тарковский намеренно обостряет его. Он берется научить своих молодых коллег, как овладеть вниманием, удивить (напугать, рассмешить) зрителя. Для этого следует, сохранив в кад­ре какой-то элемент, полностью заменить его контекст. Например, мужчи­на курит трубку, пуская кольца табачного дыма: возьмем такое кольцо и поместим его в следующий кадр, сменив всю остальную обстановку. Зри­тель ахнет: та же самая фигура видится новой и необычной, поскольку рез­ко изменился фон. И вот теперь, когда ученик понял секрет кинотрюка, учитель заявляет, что пользоваться им сегодня — уже нельзя. Знать ме-

¹ Андрей Тарковский: начало ... и пути. М.: ВГИК, 1994. С. 55.

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации... 633

ханизмы его исполнения нужно как раз для того, чтобы уберечь себя от ошибки. Почему нельзя (ведь прием так привлекателен, эвристичен)? По­вторим ответ: поскольку современное кино является звуковым, постольку параллельный монтаж, необходимый ранее, стал излишним¹. Таков куль­турный запрет, профессиональный критерий применения средств: под­линные условия (ценности) искусства необходимы, мнимые — излишни.

Впрочем, мотивационный конфликт, связанный с соблюдением либо нарушением социокультурных норм, известен нам еще по опыту с «феноменом горькой конфеты»: «материальному» мотиву там противо­стоял «моральный», и правильный выбор был едва ли доступен ребенку. Однако поскольку указанный, пусть уникальный феномен, все же наблю­дается, «моральный» мотив, во-первых, проявляется в эмоциях — плаче, чувстве вины, ведь запрет был нарушен (если бы он был соблюден, то это вызвало бы чувство гордости, самоуважения). Тем самым, во—вторых, он образует смыслы (конфета как незаслуженная награда стала, словами А.Н.Леонтьева, «горькой по личностному смыслу»), но не имеет при этом достаточной побуждающей силы. В этом и заключается специфика воле­вой регуляции (в отличии от произвольной, см. Предисловие): потреб­ность действовать не дана субъекту естественно, а является не спонтан­ным, разумным результатом выбора, и ее мотив — сначала «только знаемый», но не реально действующий. Впрочем, в легком мире реальные действия и не нужны. Данная ситуация действительно абстрактна: слож­ный субъект подобен здесь отвлеченному от действительности мудрецу, способному постичь принципиальные основы человеческого бытия, и осоз­нанные, верно принятые решения, свободные от внутренних сомнений, выполняются мгновенно и без его участия. Ясно, что волевая регуляция в полном ее объеме потребуется субъекту в четвертой ситуации, завер­шающей типологию.

Четвертая ситуация суть жизнь сложного, т.е. полимотивированно­го субъекта в трудном мире, где препятствия выступают уже не как неприступные фрустраторы, но как конфликты, требующие разрешения. Волевая регуляция здесь есть преобразование (переосмысление) конфликт­ных, критических ситуаций.

Впрочем, вначале проблема видится в том, что образующий смыслы (даже осознанный) мотив не имеет достаточной побудительной силы. Каждому студенту (да и преподавателю) известно, как трудно бывает удер­жать себя в читальном зале или за письменным столом (а то и компью­тером), быть, словами Джеймса, сосредоточенным на необходимом деле, отвлекаясь от многочисленных посторонних факторов. Но тогда вспом­ним, что, согласно Джеймсу, формирование (тренировка) собственно воле-

¹ См. Петухов В.В. Природа и культура. М.: Тривола, 1996. С.79. Добавим, что приме­нение этого приема утратило адекватность внутренней мотивации киноискусства: мы видим на экране не запечатление реальных событий, ко череду искажающих их, приукрашенных имитаций. Впрочем, можно изменить название жанра: это уже не кино, а цирк.

634 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

вой регуляции связано с выполнением как раз вообще бессмысленного занятия — ради осознания помех с целью дальнейшего их устранения. Однако в таком случае можно обратиться и к опыту бихевиоризма, ради­кальные представители которого скептически относились к понятию воли (как внутренней активности), но разработали эффективные приемы управ­ления поведением. Так, исполнение намеченного действия (в принципе — независимо от его субъективной ценности) обеспечивается с помощью факторов оперантного научения по Б.Скиннеру — положительного и от­рицательного подкрепления, а устранение помех — посредством угасания и наказания. Конечно, эти факторы, именуемые в быту «законом кнута и пряника» (и применимые, прежде всего, для дрессировки животных) от­носятся к внешней, а не внутренней регуляции поведения. Но если чело­век, способный к саморегуляции, использует их сознательно, то драматич­ная борьба мотивов становится тактической их игрой: «в этом смысле воля — это борьба с борьбой мотивов», и в ней «гораздо меньше силы, чем обычно считается, а больше «хитрости»»¹.

Однако житейский компромисс может привести к логическому пара­доксу: получить желаемый эффект путем хотя бы временного «подключе­ния» смыслообразующего, например, «морального», мотива к побуждающей силе «материального» мотива-стимула² — суть то же, что быть нравствен­ным за деньги. Впрочем, бытует же мнение о том, что, скажем, чиновник бу­дет честен, если достаточно высокой станет официальная оплата его труда, и спорить с этим не нужно: повседневная жизнь зависит от многих пере­менных и в ней случается всякое. Но в принципе ясно, что «корыстная че­стность» есть противоречие в терминах: честность бескорыстна по опреде­лению, хотя подчас кажется невероятной. Так, идеальным на первый взгляд представляется известный рассказ Л.Пантелеева «Честное слово», в кото­ром маленький мальчик твердо, преодолевая борьбу мотивов, стоит в тем­ном парке на «боевом посту» (хочется добавить: по стойке «смирно») про­сто потому, что «дал слово»³. Профессиональному же психологу известно, что этот, пусть предельный пример не только реален, но и характерен для

¹ См. Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 140. «Подобно тому, как в социальных взаимодействиях один человек добивается от другого нужного ему поведения не всегда и не обязательно приказом, но и с помощью просьбы, обещанного вознаграждения, угрозы, отрезав ему другие возможности или прибегнув к интриге и т.д., точно так же чрезвычайно многообразны и не сводимы к самоприказу и интрапсихические методы волевого воздействия на самого себя» (там же, с. 140-141).

² При обсуждении подобной проблемы, Ф.Е.Василюк, именуя одну деятельность «зас­ лугой», а другую — «наградой», допускает: ради осуществления первой возможна их связь «в некоторое содержательно—мотивационное единство, скажем, в структуру "заслуга- награда"», но при этом деятельности являются, конечно, конкурирующими (см. там же, с. 141).

³ Для наивного житейского психолога (скажем, сторожа парка) этот случай тем более удивителен, что свое честное слово мальчик дал каким-то шутникам-шалопаям, а «отдать честь» хочет только настоящему боевому офицеру.

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации... 635

данного возраста. Мы вспоминаем знаменитый эксперимент (о котором говорили на лекциях по теме 6), проведенный З.В.Мануйленко с детьми-дошкольниками в конце 1940—х годов. В первой серии экспериментатор просил испытуемых выполнить действие — как можно дольше стоять по стойке «смирно». Результаты оказались малопродуктивными, хотя у ребен­ка был мотив, причем «моральный» — договоренность со взрослым. Если по—прежнему связывать эти результаты только с дефицитом побуждения к действию, следовало бы подкреплять испытуемого «материально», то поощ­ряя, то наказывая его. Но исследователь поставил и решил проблему ина­че: действию недоставало разумного, собственно человеческого смысла, дос­тупного старшему дошкольнику. Во второй серии детям была предложена сюжетно-ролевая игра — «Фабрика и часовой», в которой одни занимались «мирным трудом», а другой, «часовой», стоя «на посту» (как в приведенном рассказе), «охранял» их. Он выполнял то же самое действие, что и в первой серии, но теперь оно было адекватно осмысленным — благодаря мотиву, внутреннему содержанию деятельности, ведущей для психического и лич­ностного развития (в данном возрасте), и поэтому результаты стали гораз­до более высокими¹. Отсюда следует, во—первых, что для повышения про­дуктивности (исполнительного критерия воли) действие нужно включить в ведущую деятельность человека. Во-вторых, в этих примерах определяют­ся возможности (и границы) волевой регуляции, преодоления борьбы моти­вов с помощью «хитрых» игровых приемов. Для дошкольника игра и есть ведущая деятельность, в которой он (при участии взрослого) опробует раз­личные будущие социальные роли. Но и в дальнейшей общественной жиз­ни, когда эти роли, соответствующие профессиональной, семейной и другим социальным позициям, должны быть присвоены по-настоящему, и это тре­бует серьезного личностного труда, метафора «жизнь — театр» вполне до­пустима. Общественный индивид обязан уметь играть по строгим социо­культурным правилам. Иное дело, если в трудном мире личность сталкивается с собственной проблемой, неразрешимой без осознания своих настоящих мотивов. Ведь до сих пор мотивы необходимых действий пола­гались известными («только знаемыми»), и воля (привлекая другие моти­вы) наделяла их недостающей побудительной силой, действия — новыми смыслами. Теперь же — наоборот: наличные (вступающие в конфликт) мотивы и побуждают к (противоречивым) действиям, и образуют (подчас непонятные) смыслы, но являются неосознаваемыми, и поэтому человек неспособен к самостоятельному и ответственному поступку. Таков действи­тельный кризис личности, и здесь — границы применения любых игровых приемов («хитрой» стратегии счастья). Разрешение настоящих соб-

¹ См. Мануйленко З.В. Развитие произвольного поведения у детей дошкольного воз­раста // Изв. АПН РСФСР. 1948. Вып. 14. Заметим, что произвольным здесь является усилие, направленное на сдерживание отвлекающих естественных помех, однако само выполняемое действие, разумеется, волевое.

636 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

ственных проблем требует открытой борьбы мотивов, в которой роли и игры не помогут в принципе: себя — не перехитришь.

Как известно, основатель гештальттерапии Ф.Перлз выделял несколь­ко уровней, или ступеней при разрешении личностной проблемы (проявляющейся в виде невроза), среди которых сразу за социальными иг­рами следует уровень «экзистенциального тупика»¹. «Попал в тупик» — хорошая метафора для столкновения с проблемной, конфликтной ситуаци­ей, которая кажется неразрешимой, пока не будет продуктивно (творчески) преобразована. Однако сначала следует проверить, разрешима ли она вооб­ще, не созданы ли «внешние» трудности самим пациентом (невротиком), избегающим осознания своих мотивационных конфликтов. Иными слова­ми, быть может еще там, в предыдущей общей ситуации, когда сложный субъект находился в легком мире, его «осознанный» выбор был неверен, основан на ложных ценностях, и теперь здесь, в трудном мире, последствия этого обнаружились: «проблема» — мнимая, не содержащая альтернативы «либо - либо» (о мнимых личностных вопросах см. тему 3 в первом томе издания), и ее «решение» суть порочный, невротический круг (в котором любое «творчество» становится беспродуктивной фантазией). Доведем до предела: «Делаю, что противно, и не делаю того, что хочу». Если это так, то попытки прямого «волевого» усилия устранить невротический симптом, что невозможно без вскрытия его причин, приводят, по свидетельству З.Фрей­да, к бессилию, вплоть до полного «паралича воли».

Если же принципиальный выбор был правилен, то возникшую «тупи­ковую» ситуацию следует адекватно представить, понять. Не случайно выделение типов конфликтов, исследование феномена мотивационного противоречия («диссонанса») и влияющих на него факторов мы находим в когнитивной психологии и у ее предшественников (см. следующий вопрос). Здесь очевидна связь волевой регуляции с познавательной сферой личнос­ти, однако в принципе воля, конечно, не сводится к интеллекту: она создает условия, при которых возможно осмысленное понимание возникшего кон­фликта. Тогда закономерно обращение к гештальттерапии, в которой при­меняются достижения гештальтпсихологов — основных специалистов по изучению продуктивного (творческого) мышления. Перечислим уровни разрешения личностной проблемы по Ф.Перлзу: их — пять². Первым яв­ляется уровень социальных клише, т.е. стереотипов, характерных для дело­вого общения и позволяющих, согласно давним практическим руковод­ствам, «завоевать доверие людей». Если же этого не получается, надо переходить на второй, уже рассмотренный нами уровень — социальных игр,

¹ См. Перлз Ф. Внутри и вне помойного ведра. СПб.: Петербург — XXI век, 1995. С. 114-115; Фейдимен Дж., Фрейгер Р. Личность и личностный рост. М.: Изд-во Россий­ ского открытого ун-та, 1992. Вып.2. С. 115.

² См. там же. Заметим, что Перлз, не считавший себя теоретиком, метафоричен в названиях (особенно — двух последних) уровней и допускает их содержательную интер­ претацию.

Петухов В.В. Критерии воли. Общие ситуации... 637

достаточно гибких способов взаимодействия в нестандартных ситуациях. Если же и здесь возникают непреодолимые трудности («заигрался»), то сле­дует, как было сказано, третий уровень — тупика — центральный и основ­ной, который рассмотрим теперь особо. В «тупике», как во всякой проблем­ной ситуации, есть негативный и позитивный аспекты. С отрицательным человек сталкивается сразу: тупик является фрустрирующим барьером, по­рождает известные реакции, с чем, впрочем, мы уже встречались, когда субъект был прост. Положительный же исход тупика как бы незаметен, но он есть и доступен сложному субъекту: это - полный отказ от социальных игр. Если человек продолжает стенать от горя и «безысходности», то это значит, что он «оглядывается назад» и все еще надеется «выиграть» (как невротик еще и еще раз пытается достичь своих ложно поставленных це­лей). Отказ же от игр — и именно здесь необходима воля — будет выходом за пределы собственного прошлого опыта (который, как известно, лишь пре­пятствует решению творческих задач), создающим возможность встретить­ся, наконец, с актуальным, настоящим опытом и понять основной конфликт проблемной ситуации. Согласно гештальтпсихологам, понимание требует не избегания, а обострения конфликта (на чем построены сегодня многие практики стимуляции творчества), которое содержит направленность к его устранению. Впрочем, условия возникновения инсайта (ведь речь идет о нем) будут рассмотрены в книге 1 третьего тома, посвященного человеку как субъекту познания. Сейчас же отметим, что выход из тупика будет пе­реходом на четвертый уровень — «внутреннего взрыва», которым можно назвать и переоценку ценностей, и изменение в иерархии мотивов, и преодо­ление личностного кризиса. Тогда возможен пятый уровень — «внешнего взрыва», т.е. переструктурирования проблемной ситуации, разрешающего ее: продуктивное преобразование произошло как в сложном внутреннем, так и трудном внешнем мире. «Творчество и есть высший принцип данно­го типа жизненного мира»: речь, конечно, идет и «о самостроительстве лич­ности, об активном и сознательном созидании человеком самого себя», и «об идеальном проектировании себя» и «чувственно—практическом вопло­щении» — «словом, <...> о жизненном творчестве»¹. Мы приведем лишь один, намеренно обыденный, но показательный пример на материале ста­ринной восточной притчи.

Это притча о девушке, попавшей в плен к жестокому царю, который понуждает ее выйти за него замуж. Она этого не хочет, и царь идет на соци­альный компромисс: судьбу девушки решит жребий (внешнее средство вы­бора между двумя положительными валентностями, необходимое «бурида­нову ослу», едва ли устроит девушку). При рассмотрении примера из гештальттерапии (а мы трактуем притчу именно так) следует как можно конкретнее представить ситуацию. По—видимому, все это происходит в прекрасном южном парке, дорожки которого посыпаны галькой — белы-

См. Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С.138.

638 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

ми и черными камешками. Договариваются так: царь положит в коробку два камешка — черный и белый, а девушка наугад (не глядя) вынет один из них. Если камешек будет белый — она свободна, если черный, то должна выйти замуж за нелюбимого. Далее ситуация обостряется, становится «ту­пиковой»: девушка замечает, что коварный царь¹ кладет в коробку два чер­ных камня. Теперь перед ней трудный, требующий воли, выбор: на каком уровне пытаться разрешать ситуацию — игры или тупика. Любой из кам­ней в ее руке будет черным, но ведь она заметила подвох и может уличить царя, вступить с ним в спор, потребовать социальной справедливости. Мы не знаем, как отнесся бы к этому царь, хотя, пожалуй, в следующий раз ему может и надоесть «играть в демократию». Но девушка отказывается от игры и оказывается в тупике — один на один с проблемной ситуацией, пы­таясь детально ее представить, понять. Согласно гештальтпсихологии, вся­кая ситуация включает фигуру и фон: фигура целостна, интенсивна по сво­им качествам, а фон как бы незаметен. Проблемная же ситуация обычно является таковой потому, что все внимание привлекает фигура, а решение находится в фоне. Камень в руке — это фигура. Обратите внимание на фон и поймете («внутренний взрыв»), что фигуру надо выбросить. Девушка бе­рет из коробки камешек и («внешний взрыв») — роняет его. «Какой был камень?» — беспокоится царь. «Я не видела, — отвечает девушка, — не гля­дя, так не глядя. Но это можно узнать: посмотрим на тот, что остался». Бед­ный жестокий царь играл и проиграл (и, быть может, теперь захочет на при­ем к гештальттерапевту).

Мы завершили обозрение общих жизненных ситуаций, требующих произвольной и волевой регуляции (см. рис.2). Преодоление же мотива-ционных конфликтов, личностных кризисов связано для человека с осоз­нанием подлинных мотивов выбранной им (например, профессиональ­ной) деятельности и шире — своего назначения в жизни. «Познание самого себя» — долгий путь, но даже тогда, когда деятельность, мотиви­рованная внутренним своим содержанием, выполняется ради процесса и протекает послепроизвольно, ее регуляция остается волевой. Иное дело, что это уже свободная воля, духовная активность, близкая религиозной вере. Проблема свободы воли является философской и, согласно Джейм­су, выходит за пределы науки, а в жизни каждый человек — в критичес­кой ситуации — решает ее сам. «Предположим, что вы взбираетесь на гору и оказались в таком положении, выбраться из которого можете только с помощью страшного прыжка. Поверьте, что вы с ним справитесь, и ваши ноги будут готовы его выполнить. <...> Если вы откажетесь ве­рить, вы действительно окажетесь правы, ибо неизбежно погибнете. Если

¹ Для того, кто хорошо разбирается в гештальттерапии (или знает окончание прит­чи), интересен в примере, конечно, царь. Сократ когда-то учил: в жизни пытайся соблю­дать моральные правила, т.е. не будь подлецом, а в мысли — логические, т.е. не будь глупцом. Царь же здесь играет: он — хитрец, т.е. глупец и подлец одновременно.

Петухов 6.8. Критерии воли. Общие ситуации... 639

СУБЪЕКТ:

Простой

Послепроизвольная регуляция: высшее развитие воли	Произвольная регуляция и освоение средств
Непроизвольная регуляция: отсутствие воли
Преодоление борьбы мотивов и осознанное принятие решений	Преобразование (переосмысление) конфликтных, кризисных ситуаций

Сложный

Рис.2. Виды произвольной и волевой регуляции деятельности

же вы поверите, то тоже окажетесь правы, потому что спасете себя. Вы создаете одну из возможных вселенных своей верой или неверием»¹. «От­каз от воли» (Джеймс) следует понимать правильно: это не отказ от веры, но одно из важных переживаний аутотелического состояния — «отказ от Я», когда уместнее сказать, что нечто важное и необходимое выполнено мною. «Мы имеем в виду состояние готовности пожертвовать любым из своих мотивов, <...> движение, сосредотачивающее все душевные и физи­ческие силы человека <...> на служении высшей ценности. Предельная точка этого движения — состояние безусловной готовности к самопо­жертвованию, <...> полного самозабвения. Это состояние изнутри проры­вает ситуацию невозможности, ибо в нем получают смысл «безрассуд­ные», а на деле единственно осмысленные в подобной ситуации действия, создается психологическая возможность подвига»². Так, когда выбор ве­рен, а гибель неизбежна, спокойно и твердо принимает смерть философ Сократ. Ведь, согласно легенде, афинские правители тоже хитрили и уже после вынесенного приговора позволяли ему бежать (спокойно идущий

¹ Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. Цит. по: Фейдимен Дж., Фрейгер Р. Личность и личностный рост. М.: Изд-во Российского открытого ун-та, 1994. Вып.З. С.16.

² См. Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С.150.

640 Тема 11. Внутренняя регуляция деятельности: психология воли

на смерть, чем просто исчезнувший философ был для них более опасен). Но Сократ, законопослушный гражданин, отказался от тайного предложе­ния и совершил личностный поступок¹. И тогда нам понятна высокая метафора Нового Завета — крестные муки Христа, перед которыми даже Богочеловек не избежал сомнений, но был свободен и тверд в основах Своего деяния. «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты». Потому что сказано: «да будет воля Твоя и на земле, как на небе»².

В заключение отметим, что волевая, как и эмоциональная, регуляция деятельности суть все-таки поверхностные проявления личности, за кото­рыми открывается ее более глубокая, фундаментальная — потребностно-мотивационная сфера.

¹ Другой философ, М.К.Мамардашвили, фильм о котором, снятый сразу после его кончины, был назван «Сократ на дуэли» (1991), тоже был законопослушен, но до тех пор, пока беда «национал-большевизма» не коснулась его малой Родины. Ибо нет ничего дороже для человека как социального существа, но личность знает: Истина выше роди­ ны — и спокойно принимает публичное поругание. «Если мой народ, — сказал тогда философ, — выберет [этого президента] я должен буду пойти против моего народа».

² От Матфея. Святое благовествование. Гл. 26, пс. 39; гл. 6, пс. 10.

Мотивационные конфликты, способы их разреше­ния. Когнитивный диссонанс и его исследования

К.Левин ТИПЫ КОНФЛИКТОВ¹

Психологически конфликт характеризуется как ситуация, в кото­рой на индивида одновременно действуют противоположно направленные силы равной величины. Соответственно возможны три типа конфликт­ной ситуации.

1. Человек находится между двумя положительными валентностя­ ми примерно равной величины, (см. рис. 1). Это случай буриданова осла, умирающего от голода между двумя стогами сена.

В общем этот тип конфликтной ситуации разрешается относительно легко. Подход к одному привлекательному объекту сам по себе часто бы­вает достаточным, чтобы сделать этот объект доминирующим. Выбор меж­ду двумя приятными вещами в общем легче, чем между двумя неприятны­ми, если только это не касается вопросов, имеющих глубокое жизненное значение для данного человека. Иногда такая конфликтная ситуация мо­жет привести к колебанию между двумя привлекательными объектами. Очень важно, что в этих случаях решение в пользу одной цели изменяет ее валентность, делая ее слабее, чем у цели, от которой человек отказался.

2. Второй фундаментальный тип конфликтной ситуации имеет ме­ сто, когда человек находится между двумя приблизительно равными от­ рицательными валентностями. Характерным примером является ситуа­ ция наказания, которую ниже мы рассмотрим более полно.

Рис. 1

Рис. 2

¹ Психология личности. Тексты / Под ред. Ю.Б. Гиппенрейтер, А.А. Пузырен. М. Изд-во Моск. ун-та, 1982. С.93-96.

642