62. Патриоты против западников.

В литературу с какой-то стати внедрилось противопоставление реформатора Петра и консерваторши Софьи, поборницы старины. Это абсолютная чепуха. В 1689 г. огульное реформаторство уже всех достало, вокруг Петра сплотились русские патриоты. Но его личные взгляды никого не интересовали. Партию возглавлял патриарх, а от имени юного царя выступала его мать. Предпринимать что-нибудь против младшего брата Софья не отваживалась, такой силы она за собой не чувствовала. Раньше Милославские подняли стрельцов слухами об убийстве Ивана, но при малейшей угрозе Петру патриарх и Нарышкины подняли бы Москву с куда большим успехом.

Невиль привел в своих записках сложный план, вызревавший у Голицына и правительницы. Предполагалось дождаться, когда у царя Ивана родится сын. Считалось, что только после этого можно будет оттереть Петра от трона, а потом постричь в монахи или убить. Без второго царя оппозиция станет не опасной. Голицын сможет отправить в монастырь супругу и жениться на Софье. Патриархом поставят Медведева, “который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение”. Ну а дальше царицу Прасковью и ее любовника вынудили бы сознаться, что ребенок рожден не от царя. В результате грандиозного скандала Ивана подтолкнули бы развестись и тоже уйти в монастырь. А на престоле оставались Софья и Голицын – при полной поддержке папы римского и западных партнеров [90, 97].

Как уже отмечалось, известия Невиля далеко не всегда были достоверными. Но проекты узурпации власти подтверждаются показаниями свидетелей и арестованных после свержения правительницы. В них повторяется информация о патриаршестве Медведева, об унии [10, 66, 92]. Хотя некоторые, самые грязные подробности, из судебных дел были изъяты. Но попробуй-ка приступить к выполнению таких планов, если сами же царевна и канцлер подорвали к себе доверие и среди знати, и в народе, и в армии! Сторонники патриотов умножались, одни поддерживали их искренне, другие постепенно убеждались, что Софья проигрывает. К Петру перекинулся даже двоюродный брат канцлера Борис Голицын.

Катастрофа второго крымского похода ускорила развязку. 8 июля был праздник Казанской иконы Божьей Матери. Софья еще не теряла надежды приучить москвичей к своей роли «самодержца». Она решила возглавить крестный ход с иконой в руках. Но раньше икону всегда несли цари! На выходе из собора правительницу встретил Петр, прилюдно и громко заявил, что “она, как женщина, не может быть в том ходу без неприличия и позора”. Конечно, 17-летний царь не сам придумал подобный демарш. Партия, стоявшая за ним, сочла, что Софье уже можно бросить открытый вызов. До драки дело не дошло, обстановка была не подходящей. Правительница проигнорировала брата, гордо пошла дальше. Но и Петр демонстративно покинул процессию, уехал в Преображенское.

А 19 июля встречали войска из похода. Софья отправилась к Серпуховским воротам, жаловала воевод “к руке”, проследовала с ними в Кремль, где ждали царь Иван и патриарх. Но не Петр. Он на торжества не приехал. Он от Лефорта доподлинно знал, как протекала кампания, комментировал, что Голицын только раздразнил татар и понапрасну погубил воинов. 23 июля в честь «победителей» в Новодевичьем монастыре отслужили молебен и устроили пир, Софья из собственных рук потчевала воевод винами, а “ротмистров, и стольников, и поручиков, и хорунжих, и иных московских чинов людей, которые в том монастыре были, водкою”. Петра опять не было, и указ о наградах он отказался утвердить. Лишь через четыре дня его уломали поставить подпись (для Натальи было незачем ссориться с военными). Голицын, Шеин, Долгоруков и Дмитриев-Мамонов приехали в Преображенское выразить за это благодарность, но царь их не принял.

О том, что в Москве назревают решающие события, прекрасно знали за рубежом. Дипломаты и шпионы потянулись сюда, словно мухи на мед. В России было уже шесть постоянных послов, голландский, датский, шведский, польский, бранденбургский, персидский. Вдобавок к ним прикатили австрийская и польская делегации. Как раз тогда вместе с поляками проник агент Людовика XIV Невиль. Правда, голландцы опять заложили француза. Посольский приказ намеревался выслать его, но вмешался Голицын, персональным распоряжением позволил остаться. В столицу примчался и Мазепа. Словом, клубок собрался еще тот.

Дипломаты зазывали на обеды русских вельмож, иноземных генералов на царской службе, вынюхивали информацию, закручивали закулисные переговоры. Поляки, иезуиты и Невиль то и дело навещали Голицына на дому, тайно беседовали. Как выяснилось, Невиль, несмотря на маскировку под поляка, имел к канцлеру официальное поручение от французского короля – договориться, чтобы Франции было дано такое же право, как Польше и Швеции, вести транзитную торговлю через русскую территорию. А Голицын уже предал забвению даже поругание царских послов в Париже! Он не только любезно принимал шпиона, но и удовлетворил просьбу о торговле, поручил Посольскому приказу выписать соответствующие грамоты. Благо приказные чиновники оказались честнее и выше ценили свою страну, спустили дело на тормозах. Невиль пробовал «подмаслить» их, дать взятку в 100 червонцев думному дьяку Украицеву, а тот не взял.

Француз сумел завязать контакты и с другими полезными деятелями. Несколько раз он переодевался в русское платье, голицынский звездочет Силин и царский врач водили его к Мазепе. Обсуждали, что Украине будет лучше перейти под покровительство польского короля, и гетман уже в те годы изъявлял полную готовность к предательству. Голицын через звездочета знал об этом. Но… что значит какая-то Украина? Почему бы ею не расплатиться за помощь захватить престол? [90, 97]

Обстановка накалялась – и наконец, прорвалась. Супруга царя Ивана родила, но не мальчика, а девочку… Вот тут-то окружение Софьи решилось пойти ва-банк, была не была. Самый верный и боевой из ее фаворитов, Шакловитый, вызвался убить Петра. Правительница дала согласие. Что еще оставалось делать? Дождаться следующего ребенка уже не получалось. Отдать власть добровольно? Ее и так отберут. Голицын тоже был в курсе, но очень боялся провала. На всякий случай принялся готовить побег за границу. Включил сына Андрея в состав посольства, назначенного в Польшу. В дипломатическом багаже Андрей должен был вывезти часть отцовских богатств (другим способом это оказывалось невозможно – деньги были еще не бумажными, а металлическими, крупные суммы возили мешками, на телегах). В случае удачи сын смог бы вернуться, а коли уж переворот не выгорит, отец налегке удерет к сыну.

Невилю он расписывал, что на эти деньги он сумеет набрать в Польше войско и, “соединившись с казаками и татарами, достигнуть силой того, чего он не мог бы добиться посредством своей политики”. Хотя воякой-то он был сомнительным. Другой вопрос, если иностранцы подсобят, решат, что такого человека надо снова посадить в Москве. В любом случае, денежки лишними не будут. Голицын рассчитывал и в эмиграции жить припеваючи.

Однако посольство в Польшу выехать не успело, события развивались быстрее. Вполне вероятно, что Нарышкиным сообщили о замыслах их врагов – ведь начальник политического сыска Ромодановский был на их стороне. В одну из ночей в Преображенском случилось два пожара. То ли кто-то поджигал, то ли случайных – одно строение потушили, вскоре вспыхнуло другое. Нарышкины переполошились. Сочли, что действовали злоумышленники, хотели в суматохе убить царя. Петр потребовал, чтобы в Преображенское назначали караулы стрельцов только от верного ему Сухарева полка. Шакловитый пытался убеждать, что правильнее наряжать их по очереди от всех полков, но его возражения отвергли.

Начальник Стрелецкого приказа понял, что Петр и его партия настороже. Тогда он задумал повторно разыграть сценарий хованщины. Изобразить, будто Нарышкины готовят переворот, поднять стрельцов как бы на защиту от них, а под шумок покончить с младшим царем. Выделили людей, они начали нападать на караулы в Москве, избивать стрельцов, причем не забывали представляться, что они – Нарышкины. А в ночь на 17 августа полки подняли по тревоге. Объявили – «потешные» Петра идут на Москву, хотят захватить дворец и убить Софью. Войска заняли Кремль, расставили пушки. Правительница со слезами на глазах благодарила воинов: “Если бы не мои предосторожности, они бы нас всех поубивали!”

Выглядело это не очень серьезно. В «потешных» полках было 600 человек, а в Москве располагались 17 стрелецких, 2 гвардейских полка и несколько солдатских и рейтарских. Но в поднявшейся неразберихе отряд во главе с Шакловитым поскакал в Преображенское. Хотя у Нарышкиных и Ромодановского среди стрельцов тоже имелись свои люди. Двое из них, Феоктистов и Мельнов, еще раньше убийц помчались предупредить Петра. Юный царь спросонья перепугался. Счел, что на него идут все стрельцы. У патриотической партии заранее был составлен план – в случае опасности двор Натальи и ее сына должен укрыться в Троице-Сергиевом монастыре. Петр как был, в ночной рубашке, прыгнул в седло и полетел туда. За ним быстро снялись с места приближенные, мать, слуги. Появился и Шакловитый с подручными, но застали лишь суету эвакуации. Опоздали…

Как действовать в критической ситуации, патриарх и бояре тоже проработали. Петр из Троицы разослал грамоты. Велел прибыть к нему «для подлинного розыску» выборным стрельцам и полковникам всех полков. Приказывал приехать и всем боярам, гостям, гостиной сотне, делегатам от посадов и черных слобод. То есть, царь пользовался своим законным правом, созывал высший орган Руси, Земский Собор. Как раз на нем Петр намеревался решить спор с сестрой. Но решение Собора было бы однозначным, и Софья воспротивилась. Убедила в своей правоте царя Ивана. От его имени вышел указ, кому бы то ни было запрещалось отлучаться из Москвы под страхом смерти. Посланца Петра, стольника Велико-Гагина, жестоко избили и едва не прикончили.

Что ж, тогда и Нарышкины стали рассылать указы – собираться войскам. Аналогичные приказы рассылала Софья. Вот тут-то и выяснилось, какая партия была в России более популярной. «Голосование» получилось очень наглядным. В каждый полк приходило два противоположных распоряжения, но все они пошли не в Москву, а в Троице-Сергиев монастырь. Туда выступили и части, располагавшиеся в столице, потянулись бояре. Софья еще пробовала удержать стрельцов. Лично уговаривала и поила водкой младших командиров – десятников, сотников. Но и стрельцы уходили.

Голицын в эти дни ярко показал, чего он стоит как человек и государственный деятель. Он забился домой, его вообще не было видно и слышно. Действовали только Софья и Шакловитый. Осознав, что дальше сопротивляться бессмысленно, правительница пробовала искать пути к примирению. Послала в Троицу родственниц, тетку, сестер. Но там им предъявили очевидные доказательства заговора, тетка Татьяна осталась с Нарышкиными. Софья просила о посредничестве патриарха. Он поехал, но только для того, чтобы тоже остаться в монастыре.

Царевна и Шакловитый обратились к Ивану, предлагали “да един он царствует”. Но немощный царь совсем издергался, устал от безобразий вокруг него. Ответил, что готов уступить власть брату, “вы же всуе мятетесь”. А Медведев нашел колдуна Ваську Иконникова, он трепался, будто в его власти состоит сам сатана, и если ему дадут 5 тыс. руб., он чудесным образом восстановит прежнее положение, как было до кризиса. Но это уж было совсем глупо. Денег не дали, и Медведев сбежал. Да и Голицын имел полную возможность скрыться. Однако перспектива превратиться в нищего эмигранта его совсем не устроила. Вот если бы деньги удалось вывезти – другое дело. Он предпочел сидеть на месте. Вдруг как-нибудь обойдется?

Когда никаких иных средств не осталось, Софья собралась сама ехать к Петру на переговоры. Нет, ее не пустили. По дороге встретили бояре, передали повеление поворачивать назад. Настала агония прежней власти. В Москву прибыл полковник Сергеев с 300 стрельцами и потребовал выдать Шакловитого. Софья все же хотела спасти его, спрятала в личных покоях. Но Сергеев предупредил, что вынужден будет обыскать ее комнаты. Дескать, некрасиво выйдет, если его там обнаружат. А царь Иван отмахнулся, сказал, что не хочет ссориться с братом из-за «вора», подтвердил приказ выдать его. В общем, несколько лет назад царевна поиздевалась над Натальей, заставила отдать брата на смерть. Теперь все вернулось к ней. Софья распрощалась с любовником, настояла, чтобы он причастился «в запас», и его увезли.

Шакловитый и его сообщники силились выкрутиться, лгали, будто приезжали в Преображенское для смены караулов, но их легко изобличили – караулы менялись днем, а не ночью. Применили пытки, и обвиняемые во всем сознались. Но Петр и его бояре дополнительно продемонстрировали справедливость обвинений, не стали сами судить их, поручили это выборным от стрелецких полков. Шакловитый с двумя ближайшими помощниками были приговорены к смерти и казнены, шестерых били кнутом и сослали.

Арестовали и Голицына. Однако за него ходатайствовал двоюродный брат Борис, и канцлера избавили от пыток, сохранили жизнь. Его вместе с сыном пожизненно сослали в Холмогоры, имущество конфисковали. В доме нашли неимоверное количество драгоценностей, украшений, 400 пудов одной лишь серебряной посуды, а в подвале под слоем земли открылись настоящие золотые россыпи – 100 тыс. червонцев, украденные у Самойловича и из украинской войсковой казны. Одновременно с Голицыным взяли под стражу его приближенных – дворецкого Толочанинова, казначея Ржевского, воеводу Неплюева, генералов Змеева и Косагова. Их тоже отправили в ссылки.

Софье Петр написал, чтобы она добровольно постриглась в монахини. Она не ответила. Только сейчас царевна спохватилась, что дело обернулось не просто политическим поражением, а полным разгромом, и одной лишь сдачей власти она не обойдется. Заметалась, засуетилась, что надо бы бежать в Польшу. Но у нее уже не было ни помощников, ни шансов, ни времени. Приехал боярин Троекуров с повелением – взять царевну и, не говоря ей ни слова, заключить в Новодевичий монастырь. Задание он выполнил с пунктуальной точностью.

10 сентября 1689 г. двор торжественно вернулся в Москву. От заставы до Успенского собора были построены войска “в ружье”. Петр обнялся с Иваном, и старший брат безоговорочно уступил первенство младшему. Отслужили благодарственный молебен, и оба царя подписали указ “ни в каких делах правительницы больше не упоминать”. Какие силы боролись между собой, и что означали перемены для России, проявилось сразу. Уже на следующий день, первым же актом новой власти, иезуитам было предписано в две недели покинуть страну.

К императору и польскому королю направили грамоты, оповестили – отныне и навсегда иезуитам въезд в Россию закрыт. Было запрещено католическое богослужение. Шведам и полякам пресекли транзитную торговлю через русскую территорию. Медведев до границы не добрался, поймали. Следствие по его делу было долгим, осудили и казнили. Но материалы его допросов не сохранились. То ли правительство сочло, что они чреваты слишком крупным международным скандалом, то ли последователи Медведева в русском руководстве постарались уничтожить разоблачительные улики.

А Невиль, вернувшись во Францию, рекомендовал Людовику XIV – когда король разберется с австрийцами и голландцами, надо организовывать войну против русских. Потому что они “незнакомы с правилами вежливости” и “чтобы достигнуть каких-либо результатов, с ними не должно обращаться учтиво”. Да и впрямь, какие могут быть «правила вежливости» и как можно учтиво «достигнуть каких-либо результатов», если власть изменников кончилась?