61. Перекоп.

Союзники и в самом деле извлекли немалую пользу на русских жертвах. Венецианцы высадили армию в Греции, завладели Пелопоннесом, подступили к Афинам. Как раз тогда был разрушен знаменитый Парфенон. Древнегреческий храм простоял целым два тысячелетия, а при осаде турки устроили в нем пороховой склад, и туда попало венецианское ядро. А в Венгрии османские армии остались без крымской конницы, австрийцы нанесли им ряд поражений, продвинулись к сербским границам. Начали рассылать призывы сбросить власть султана, бурлили восстания в Черногории, Далмации, взялись за оружие сербы, болгары, македонцы.

Хотя вторжение австрийцев на Балканы местные народы восприняли совсем не однозначно. Господарь Валахии Кантакузин готов был выступить против турок вместе с русскими, но русские-то действовали слишком далеко. А к Габсбургам румыны относились иначе. Считали, что лучше уж турки, чем австрийцы, и оказали им ожесточенное сопротивление. Потомок сербских королей Георгий Бранкован поверил в освобождение своей родины, обратился в Вену с проектом автономной Сербии под протекторатом императора. Да какая там автономия! Австрия нацелилась попросту завоевать южнославянские земли. Бранкована спровадили в распоряжение военного командования. Он присмотрелся и понял, Сербию не освобождают, а оккупируют. Отказался подчиняться имперским генералам, но его арестовали и пожизненно упекли в тюрьму, чтобы не мешался.

Австрийцы действовали так, как считали нужным. Восстал Чипровец, крупный шахтерский центр в Западной Болгарии, звал на помощь, но в планы имперского командования это не вписывалось. Турки жесточайше расправились с Чипровцем, стерли город с лица земли и вырезали все население. Но и сама Османская империя зашаталась. В Стамбуле забузили янычары, обвиняли в поражениях руководство страны. Этим воспользовался все та же группировка вельмож, сложившаяся вокруг клана Кепрюлю. После казни Кара-Мустафы их оттерли от власти, теперь они отыгрались. Подняли янычар, свергли Мухаммеда IV и возвели на престол его брата Сулеймана III, а великим визирем при нем стал Фазыл Мустафа Кепрюлю.

Между тем, силы австрийцев умножались четами (ротами) сербских добровольцев. Они взяли Белград, совершали рейды в Македонию, прорывались до Адрианополя. Турция балансировала на грани полной катастрофы. И из Стамбула, и из Крыма неофициально обращались в Россию, сообщали, что хотели бы начать переговоры о мире. Большинство бояр считало подобный выход блестящим. В сложившейся ситуации можно было выторговать чрезвычайно выгодные условия. Но ведь это значило бы перечеркнуть всю политику Голицына! Канцлер высокомерно объявил, что согласится на мир только тогда, когда очистит берег Черного моря от турок, а татар выгонит в Анатолию. Разумеется, его высказывания стали известны за рубежом, и после них никакие переговоры стали невозможными.

Да ведь и в России обстановка была далеко не безоблачной. Суровые преследования раскольников отнюдь не ликвидировали церковный раздрай. Наоборот, заигрывания реформаторов с католиками умножили ряды старообрядцев, а гонения ожесточали их. Повторялись кошмары самосожжений в Тюменском, Томском, Енисейском, Красноярском уездах. А на войну правительство ввело высокий чрезвычайный налог, в 1687 г. брали по рублю со двора, в 1688 г. пришлось собирать снова. Как ни старались Софья с Голицыным, а скрыть правду о результатах похода оказалось невозможно. Распространялась молва о погубленных воинах. Народ зароптал. Росло количество дезертиров, беглых крестьян, и теперь они объединялись общей идеологией, раскольничеством.

Но сжигаться соблазнялись далеко не все. Для многих казалось куда предпочтительнее вволюшку погулять, пограбить, устроить смуту покруче. Такие тянулись на Дон. Селились по окраинным рекам, на которых еще не было казачьих городков – Иловле, Кагальнику, Медведице. Основным центром стал Усть-Медведицкий скит, где верховодил Кузьма Косой. Отсюда завязывались отношения со степняками, по стране стали рассылать “прелестные письма”: “Аще же какой опал будет с Москвы, то тогда идите к нам. За нас многие орды и калмыки, не покинет нас и Чаган Богатур, и Ногай-мурза, как пойдем на Москву, замутим всеми…” Как видим, “неповрежденная вера” становилась лишь знаменем, отнюдь не препятствуя объединяться с “басурманами”. Главное было – “замутить”. Большая толпа раскольников явилась в Черкасск, подбивая казаков восстать за “старую веру”. Их прогнали, и они ушли на Кубань, отдались в подданство крымского хана.

На 1688 г. Россия не планировала активных операций. Нужно было оправиться от прошлого похода и подготовиться к следующему. Задним умом Голицын все же извлек кое-какие уроки из печального опыта. Понял, что для походов в Крым необходима промежуточная база. Воеводе Неплюеву было поручено основать крепость на притоке Днепра Самаре. Донским казакам приказали отвлечь татар от строительства. Но в Москве узнали и о том, что на Дону вызревает очаг смуты, и атаман Минаев получил второй приказ – разорить скиты.

Неплюев с задачей отлично справился. С 30-тысячным корпусом он выступил в степь весной, до жары. В конце мая был на Самаре, туда же подошел Мазепа с украинцами. По планам голландского инженера Вазаля за месяц возвели крепость, ее назвали Новобогородицком. Оставили в ней гарнизон, запасы, а корпус без боев и потерь вернулся обратно. Минаев выделил часть казаков против раскольников, а сам погромил окрестности Азова. Но отряд, отправленный на Медведицу, проторчал возле скитов без всякого успеха. «Воры» отбивались, а казаки не очень-то стремились класть головы в междоусобице. Лишь после того, как вернулся атаман с главными силами, Усть-Медведицкий скит был взят и разрушен, «воровские» городки разорены. 500 человек с Косым ушли на Тамбовщину.

Но даже временное затишье на русском фронте обернулось бедствием для Польши. Хан вывел из Крыма всю орду, она прокатилась по Правобережно Украине, соединилась с турками и вдребезги разнесла королевское войско. Татары угнали 60 тыс. пленных, бесчисленные стада скота. А Австрия получила в это время еще одного могучего противника. Людовик XIV прикинул – если Турция сломается и капитулирует, армия императора высвободится. Значит, пора. Французы вторглись в Германию. Леопольду и Вильгельму Оранскому пришлось мобилизовывать свою Аугсбургскую лигу. На западе загремела война, которую позже назовут Девятилетней.

Эти перемены повлекли за собой весьма неприятные последствия для нашей страны. Стали поступать сведения, что австрийцы и разбитые поляки не против заключить с Турцией сепаратный мир, а Россию подставить – пусть воюет с султаном один на один. Из Швеции и Бранденбурга специально прибыли послы, предупреждали Голицына: в Варшаве французы ведут секретные переговоры, предлагают посредничество в урегулировании со Стамбулом. Но при этом император и Собесский настойчиво требовали от русских выполнения союзнических обязательств. Возмущались, почему не повторили наступления на Крым? Поляки грозили даже расторгнуть «вечный мир», подписанный с такими трудами.

Но Голицын, невзирая ни на что, готов был расстелиться перед западными «друзьями». Сигналы о их нечестном поведении оставлял без внимания. Ублажал их как только мог. Торговля с Персией уже 200 лет была золотым дном для казны и русских купцов. Да какое было дело канцлеру до отечественной пользы? Он махнул рукой на все, разрешил транзитную торговлю с Ираном через нашу территорию и полякам, и шведам.

Между тем, у Людовика XIV возникла мысль превратить войну вообще в мировую. Вовлечь в нее Китай, пускай навалится на русских с востока. Французский король и его спецслужбы сумели найти общий язык с орденом иезуитов, отношение к России у них было одинаковым. Поляки отправили в Персию посольство графа Сири, договариваться с шахом о торговле, к нему и пристроили агентов. Прибыли в Москву, и Сири попросил Голицына о «маленькой» услуге, обеспечить приехавшим с ним иезуитам пропуск в Китай. Канцлер без каких-либо проблем выражал согласие, но вышла накладка. Голландцы-то воевали с Францией, и донесли русским, что среди иезуитов находятся два французских шпиона. А Франция оскорбила царских послов, спустить ей – значило совсем уж лицо потерять. Объявили, что иезуиты-поляки могут ехать свободно, а для французов правительство дарует лишь одну милость – позволяет им вернуться назад.

Любезности канцлера были отнюдь не случайными. Он старался любыми способами приобрести союзников в надвигающейся схватке за власть – тут могли пригодиться и поляки, и шведы, и иезуиты. В том же направлении действовала Софья. В Москве случился сильный пожар, и царевна распорядилась выдать ссуды всем погорельцам, 2 тыс. домов было построено за государственный счет. Казна даже не смогла вовремя выплатить жалованье иноземным офицерам. Но офицеры-то никуда не денутся, а люди запомнят, кому они обязаны. Правительница пыталась найти новых сторонников, примириться с оппозицией или хотя бы сгладить вражду. Одного из Нарышкиных демонстративно пожаловала в бояре. Федора Ромодановского, племянника убитого полководца, поставила во главе Преображенского приказа, теперь он должен был вести борьбу с политическими преступлениями. Бориса Шереметева, впавшего в немилость за посольство в Польшу и Австрию, тоже обласкала, назначила воеводой Белгородского разряда.

Царь Иван за четыре года супружества так и не смог произвести наследника, и Софья решилась на хитрость. Царицу Прасковью убедили, насколько важно родить царевича, и стольник Юшков «подсобил» ей забеременеть. Но и оппозиция готовилась к борьбе, реагировала на действия правительницы. Жена Ивана понесла – значит, надо женить Петра. Его мнениями и вкусами не интересовались. Невесту выбирала мать и остановилась на Евдокии Федоровне Лопухиной. (Точнее, ее звали Прасковья Илларионовна, но имя и отчество не понравились царице Наталье, а она была дамой властной, упрямой. Не только невесте, но и ее отцу переменили имена). У Лопухиных насчитывалось очень много родственников, мать рассчитала, что они встанут горой за «своих». А самой Евдокии исполнилось уже 20, она была на четыре года старше Петра, зато гарантированно годилась для деторождения. В январе 1689 г. сыграли свадьбу, и жениха заставили как следует потрудиться, пока он не произвел требуемое зачатие.

Словом, оппозиция открыто заявляла – уступать она не собирается. Единственным шансом одержать верх оставалась победа в войне. По стране третий год подряд трясли чрезвычайные поборы, их еще и повысили, брали «десятую деньгу». Развернулась подготовка ко второму крымскому походу. Правда, генерал Гордон доказывал, что одной промежуточной базы для такой операции мало, земляные городки с припасами для войска надо построить через каждые четыре перехода, заранее заготовить и подвезти поближе к Перекопу штурмовые лестницы, осадные орудия, шанцевый инструмент. Но это оттянуло бы поход еще на год, а Петр, как женатый человек, приобрел статус совершеннолетнего! Вот-вот его сторонники предъявят права на престол. А настроения в Москве были совсем не в пользу временщиков. К дверям Голицына кто-то ночью подкинул гроб с запиской: если второй поход будет таким же, как первый, гроб станет его домом.

Доводы Гордона отбросили. В это время пришли донесения, что хан собирает большое войско, вербует ногаев, черкесов, жителей черноморских городов. По сути, сведения были верными – хан намеревался выступить против австрийцев. Но Софья и Голицын слегка «подправили» информацию, чтобы обосновать собственную спешку. Раструбили, будто крымцы нацелились на Россию, и необходимо их упредить. По росписи численность армии составляла 118 тыс. чел. при 350-400 орудиях, Мазепа обещал привести 40 тыс казаков. А Минаеву и донским казакам снова поручили отвлекающие удары.

Сколько ратников собралось не на бумаге, а на деле, осталось неизвестным. Уж наверное, после прошлого похода число «нетчиков» было немалым. Голицын все-таки пытался исправить свои прежние просчеты. Сосредоточение войск он назначил аж на 1 февраля, надеялся преодолеть степь до летнего зноя. Изменил порядок движения. Вместо одного огромного каре приказал следовать шестью – но шести корпусам опять предписывалось идти в окружении телег, на ночь останавливаться укрепленными лагерями, выставлять вокруг рогатки и батареи. А тяжелую артиллерию, замедлявшую марш, канцлер не стал брать вообще.

Однако обмануть природу ему не удалось. Армия выступила по снегу, воины страдали от холодов. Потом грянула оттепель. Переправы через разлившиеся ручьи и реки стали сущим бедствием. Степь залило морями грязи, в ней увязали пушки, телеги, сапоги. А личный состав был перегружен до предела: каждому солдату и стрельцу было велено иметь с собой запасы на 4 месяца! Все это тащили на себе и в обозах. Промокшие до костей люди выбивались из сил, лошади надрывались. Только 13 апреля армия добралась до Новобогородицкой крепости. Здесь соединились с полками Мазепы, войскам раздали дополнительные пайки из завезенных в крепость припасов и зашагали дальше.

Как выяснилось, хана в Крыму не было. Он никак не ожидал, что русские вторично попрутся на Перекоп. Когда был построен Новобогородицк, турецкие и крымские военачальники пришли к выводу – Москва перешла к более разумной тактике. Будет выдвигаться в степь укрепленными пунктами, постепенно отбирать пространство, стеснять татар. Едва миновала распутица, хан с войском выступил на помощь к туркам. Но в Буджаке его догнала весть о приближении Голицына, и он с 40 тыс. конницы повернул обратно.

Голицын вел армию вдоль Днепра до р.Каирки. Тут надо было сворачивать в голую степь. Остановились, пасли коней, набирали запасы воды. На дальнейшем пути леса не было, и канцлер распорядился заготовить колья, бревна, хворост для осадных работ. Стройматериалами до упора загружали телеги, их должны были нести на себе и пехотинцы. А разведка поймала нескольких татар, от них узнали – хан ушел, для защиты Крыма оставил сына, калгу Нуреддина. Двинулись вперед, и 13 мая казачьи разъезды известили – приближается противник.

У Нуреддина было всего 10-15 тыс. всадников, тем не менее, Голицын распорядился занять глухую оборону. Развернулись, как и шли, несколькими лагерями, окружили себя телегами. На правом фланге – корпуса Леонтьева и Шеина, в центре – Большой полк, на левом фланге Мазепа, корпуса Шереметева и Долгорукова, а в арьергарде, прикрывая Большой полк с тыла – Неплюева. Пунктуальный администратор Голицын расписал все до мелочей. Перечислил, что внутри каждого лагеря конницу надо размещать на левых флангах, обозы на правых, прикрывать пехотой и артиллерией…

Но… армия оказалась расчлененной на 7 неравных частей, пассивно засела за телегами и рогатками. Татарам предоставили полную возможность нападать там, где они сочтут нужным. Нуреддин был смелым и умелым начальником. Стал выискивать, где послабее. Сперва налетел на лагерь Шеина. Там татар отразили огнем. Тогда они, без какого-то противодействия со стороны русского главнокомандующего, промчались на противоположный фланг. Налетели на на лагерь Шереметева. Ударили не с той стороны, где стояли пехота и пушки, а со стороны конницы, смяли ее, ворвались в обоз. Шереметев собрал вокруг себя кого мог, кинулся в рубку. С запозданием от Большого полка выслали пехоту, и крымцев отбросили. Нуреддин не стал повторять атак, ушел на соединение с отцом.

16 мая русских встретил уже сам хан со всей ордой. Канцлер во второй раз развернул войска обособленными лагерями, а татары рассыпались на множество отрядов, кружили, осыпали стрелами, наскакивали на русскую конницу. Хан определил слабые места, а потом обрушил два одновременных удара. Часть крымцев навалилась на корпус Шереметева, потеснила его, пробилась было до обоза, но на этот раз Шереметев устоял, возглавил контратаку и отразил врага. Другой удар пришелся на казаков, которыми командовал думный дьяк Украинцев. Их сбили с позиций и погнали. На выручку подоспел Владимир Долгоруков с рязанскими полками, прикрыл брешь и выправил положение.

На следующий день канцлер приказал всем корпусам объединиться в общее каре. Снова появились татары. Обнаружили, что русские встали одним прямоугольником, убрали за ограждение из возов даже кавалерию, ощетинились пушками, и хан отказался от атак, увел войско за укрепления Перекопа. 18 мая русские разъезды увидели, как впереди разливается море дыма и пламени. Татары сжигали все селения и предместья, разросшиеся перед Перекопским валом. Армия Голицына подтянулась к нему 20-го. С башен заговорили пушки, не позволяя приблизиться к рвам, в поле разыгрались стычки конницы.

От хана прибыли парламентеры, предложили переговоры о мире. Голицын их отверг, сослался, что не может заключать мир без союзников. Впрочем, соглашаться на переговоры было никак нельзя. Для крымцев было достаточно потянуть время – масса людей и лошадей не могла долго стоять в степи без воды и фуража. Канцлер учитывал это, планировал атаковать с ходу. По его приказу пехота сразу начала “под Перекоп шанцами приступати”. Но когда осмотрелись получше, картина получилась совсем безрадостной. Взять нахрапом мощные укрепления нечего было и думать, у русских не было даже тяжелых орудий. А если вести осаду, подходить к валам траншеями, засыпать ров, это потребовало бы нескольких недель. Опять же, без фуража и воды, уже наступило лето, немилосердно палило солнце. Но даже если бы получилось овладеть валами, за ними лежали сухие степи Крыма. Хан шутил, что можно вообще пустить русских за Перекоп, их тогда “без бою всех поберут по рукам, а иные и сами от нужды перемрут”.

Ночью Голицын собрал военный совет, и все командиры заявили: “Служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и безхлебья изнужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь!” Да и о чем было спорить? Спорить нужно было раньше – изучить сведения разведки, оценить трудности и препятствия. Но ведь у Голицына и Софьи возобладали совсем другие соображения, политические. Вот и доигрались. Довели войска до Крыма только для того, чтобы убедиться – да, он сильно укреплен. Теперь ситуация была очевидной, и решение оставалось единственное. Главнокомандующий помялся-помялся и принял его – отступать. Почти по Цезарю: “Пришел, увидел… и ушел”.

21 мая армия выступила в обратную дорогу. Побросали бревна и фашины, которые приволокли в такую даль в обозах и на солдатских плечах. Хан не стал преследовать. Выслал лишь мелкие отряды сопровождать русских. Они тревожили налетами арьергарды, боя избегали. Получив отпор, тут же исчезали. Но Голицын испугался, что татары окружат его, отрежут от России, выморят войска в степях. Посыпались панические указания подчиненным: готовиться прорываться с боем. Начали избавляться от «лишних» грузов, выкидывали поклажу с возов. А татары шли следом, собирали богатые трофеи, ловили отставших солдат. Устраивали и пожары, поджигали степь, добавляя неразберихи.

Сквозь чад и гарь растерянная, надломленная духом армия три недели тащилась до Новобогородицка. Здесь наконец-то перевела дыхание, оставила обоз и налегке, за 6 дней, дошагала до Ворсклы. 29 июня воинов распустили по домам. Потери составили 20 тыс. убитыми и умершими, 15 тыс. пропавшими без вести (пленными и дезертирами), при отступлении бросили 90 пушек. Хотя Софья вновь попыталась преподнести трагедию в виде выдающейся победы. Распространялись воззвания, будто хана разгромили, загнали в Крым, впредь будет знать! Награды раздавались направо и налево. Голицыну – 1500 крестьянских дворов, боярам по 300, офицерам и нижним чинам – медали, “копейки”, денежные выплаты. Тем, кто уцелел.

Казаки действовали куда более успешно. Атаман Минаев с 3 тыс. донцов на челнах прорвался в море, соединился с запорожцами. Они захватили несколько турецких судов, разорили Тамань. Но когда Минаев вернулся на Дон, его ждал приказ из Москвы – очередной раз идти против раскольников. Община Косого на Тамбовщине ожила, обросла людьми. К ней примкнули и некоторые казаки, в том числе бывший атаман Лаврентьев, видный представитель старшины Черносов. Сейчас община устроилась уже не на Дону, но после провалившегося похода правительство боялось посылать на нее регулярные части, вдруг взбунтуются, присоединятся к смутьянам? Что ж, казаки приказ выполнили. Раскольники оборонялись, но их быстро разгромили, главарей судили на кругу и “посадили в воду”. Но и казакам Софья больше не доверяла. Узнала, что они пощадили Лаврентьева и Черносова. Настояла, чтобы их и некоего попа Самойло прислали в Москву, и казнила. После этих событий еще две партии казаков и раскольничьей голытьбы ушли на Кубань.