56. Хованщина.

Некоторые авторы утверждали, что Федор Алексеевич, похоронив Грушецкую и сына, не хотел больше жениться. Его брату Ивану исполнилось 17 лет, но он и подавно не годился на царство, был почти слеп, хром, косноязычен. Царь поговаривал о том, чтобы назначить наследником Петра. Правда это или легенда, придуманная сторониками Нарышкиных, трудно судить. Во всяком случае, партия царицы Натальи окрылилась, а Милославские встревожились – реальным наследником и в самом деле становился Петр. А напряженные государственне дела и семейная драма очень тяжело отразились на государе. Он ослабел, стал чаще болеть.

Ну а Языкова с Лихачевым не интересовали ни Нарышкины, ни Милославские. И те, и другие погнали бы их в три шеи. Им требовалось, чтобы Федор все же произвел сына, тогда они смогут сохранить положение, зацепиться за младенца в качестве опекунов. Принялись обхаживать государя так и эдак, уламывать, уговаривать. Торопились, как бы не помер раньше времени, и добились своего, сосватали ему 14-летнюю родственницу Языкова, Марфушу Апраксину. Всего через полгода после кончины Агафьи Федор женился на ней. Но Марфуша была близка не только к Языкову. Как выяснилось, ее крестным являлся опальный боярин Матвеев, Апраксины были его выдвиженцами и друзьями. Юная царица замолвила словечко, и муж поверил ей, былая клевета поползла по швам. Федор Алексеевич признал Матвеева невиновным, повелел вернуть из ссылки, возвратить ему конфискованное состояние.

Почва под ногами Милославских зашаталась. Они проигрывали в любом случае. Но врачи еще перед свадьбой предупреждали – брачные обязанности могут окончательно подорвать силы царя, привести к беде. Он и без того еле ходил, мучился, а вскоре после женитьбы совсем слег. Ухаживать за братом деятельно взялась Софья. Неотступно находилась у его ложа, дежурила ночами. Однако при этом царевна перехватила все связи государя с внешним миром, передавала его распоряжения, определяла, кого допустить к нему. Федор угасал быстро. Милославские и Нарышкины готовились к решающей схватке. А между тем, назревал взрыв…

В Москве насчитывалось 22 полка стрельцов, они были привилегированной гвардией, в польской и турецкой войнах великолепно проявили себя. Но в походы ходили не все стрельцы, часть их оставалась охранять столицу и царя. Задержаться дома стремились те, у кого имелись торговые лавки, мастерские – ведь стрельцам предоставлялось право заниматься этим беспошлинно. Состоятельные хозяева задабривали подношениями командиров, писарей, или приплачивали товарищам, чтобы сходили вместо них. Служба была выгодной, в полк старались записать сыновей и прочих родственников. Стрельцы избаловались. У многих личные промыслы выходили на первый план, а прямые обязанности оказывались помехой.

Но правление временщиков обернулось страшными злоупотреблениями. Фавориты царя и их подручные воровали кто во что горазд. Весной 1682 г. дошло до того, что даже элитным московским войскам не хватило денег для выплаты жалованья. Они подали челобитную Федору Алексеевичу, тот поручил разобраться Языкову. Однако в деле были замешаны приятели Языкова, и он, ничтоже сумняшеся, объявил челобитную клеветой. Досталось тем, кто ее подал – их велено было бить кнутом и отправить в ссылку.

В полках началось брожение. Хотя истинных виновников не знали, и недовольство выплескивалось на прямых начальников – особенно на тех, кто был строг по службе, не шел на поблажки подчиненным, гонял на занятия и учения. 23 апреля подали жалобу на полковника Грибоедова. Писали, будто он задержал половину жалованья, чтобы строить загородный дом. Но Федор был уже при смерти, при дворе было не до того. Выборного, который принес бумагу, препроводили в Стрелецкий приказ. Главе приказа Юрию Долгорукову было уже 80 лет, сам он посетителей не принимал. Ему доложили, что выборный пьян и говорит “слова непригожие”. Да и вообще обращение к царю через голову командиров боярин счел грубым нарушением субординации. Он приказал высечь делегата.

Когда того повели для наказания, встретились его товарищи, выборный позвал их – дескать, выручайте, я же не от себя шел, а по общему приговору. Стрельцы вступились и отбили его. Стрелецкая слобода замитинговала. Нашелся и руководитель, Иван Андреевич Хованский. При Алексее Михайловиче он храбро воевал, но человеком был глуповатым, носил прозвище “Тараруй” – балаболка. Он не был ни за Нарышкиных, ни за Милославских, он был сам по себе. Считал, что его обидели, не оценили заслуг, обходят в Боярской думе. К тому же, Хованский был тайным раскольником. Вот он и задумал сыграть на возмущении, устроить эдакую старообрядческую революцию. Стал ездить по полкам, запросто общался с рядовыми. Стрельцам это нравилось, его слушали, а Хованский внушал, что дальше будет еще хуже, им не дадут ни корму, ни денег, а потом “бояре-изменники” продадут Москву еретикам и искоренят Православие.

А 27 апреля скончался Федор Алексеевич. Тут же, у гроба, партия Нарышкиных предприняла заранее подготовленный демарш. Патриарх Иоаким обратился к присутствующим с вопросом, кому быть государем, Ивану или Петру? Большинство бояр высказалось за Петра, но указывали, что для окончательного решения надо созвать Земский Собор. Нет, Иоаким не хотел давать Милославским времени опомниться, предпринять ответные шаги. Объявил – а зачем ждать? Сейчас же и спросим у народа! Вышел на Красную площадь и задал тот же вопрос собравшейся толпе. Кого хотят люди? Закричали – Петра. Софья пробовала возражать, что подобное избрание незаконно, а если Иван недееспособен, то и Петр еще мальчик. Предложила: пусть будет два царя. Патриарх легко разбил ее доводы, указал, что многовластие пагубно, и Богу угоден един государь.

Да уж какой там государь! Петру было 10 лет, а его мать никогда не имела отношения к власти. Все надежды она возлагала на Матвеева – приедет, возьмет дела в свои руки. Писала к нему, торопила. Он выехал из Пустозерска уже месяц назад, но… Теперь в каждом городе знали, он станет настоящим правителем России. Старались засвидетельствовать ему почтение, устраивали торжества, дарили подарки. А Матвееву после перенесенных унижений нравилось, он ехал медленно, с остановками. Вокруг царицы было много способных бояр, но она растерялась, кому довериться? Вдруг не угадает? Пока Матвеева не было, поручила управление страной своему отцу и братьям, Афанасию и Ивану. Они тоже никакого опыта не имели, зато задрали носы, всячески кичились новым положением.

Москвичей их поведение злило и раздражало, а Хованский продолжал подстрекать Стрелецкую слободу. 30 апреля сразу 17 полков предъявили ультиматум – уплатить жалованье, наказать их полковников, иначе они “промыслят о себе сами”, перебьют начальников и разграбят их дома. Наталья перепугалась, не знала что предпринять, и решила задобрить стрельцов. Без расследования, без суда, велела арестовать обвиненных командиров, пустить их имущество на уплату жалованья. Героев битвы за Чигирин Грибоедова и Карандеева было приказано бить кнутом, а 12 полковников высечь батогами. Заслуженные начальники рыдали от бесчестья, а распоясавшиеся стрельцы сами командовали палачам “давай” или “довольно”.

Но попустительство смутьянам вовсе не принесло успокоения. Наоборот, стрельцы разбуянились, вообразили, что им все можно. Офицеров, пытавшихся навести порядок, прогоняли бранью, камнями, несколько человек убили. А командиры были оскорблены таким отношением со стороны правительства – если оно идет на поводу у бунтовщиков, пусть само с ними разбирается. Переставали приходить на службу, уезжали из Москвы.

11 мая в столицу прибыл Матвеев. Но… заручиться его дружбой хотели бояре, купцы. Начались визиты, пиры. Стрельцы тоже помнили и уважали Матвеева, присылали к нему делегации, жаловались на «неправды». Артамон Сергеевич принимал их, угощал вином, выслушивал, обещал разобраться, когда войдет в курс дел. Ан нет, Милославские-то ждать не стали. Смута оказалась для них как нельзя кстати. Глава клана Иван Милославский объявил себя больным и сидел дома, у него образовался штаб. А по полкам околачивались его агитаторы Одинцов, Цыклер, Толстой, Чермный, Озеров, Петров, вдова Семенова. Нагнетали атмосферу, распускали сплетни про Нарышкиных, выискивали и подкупали сторонников, сколачивали из них боевые отряды.

Рано утром 15 мая они подняли стрельцов. Кричали, что Нарышкины с помощью лекарей-иноземцев умертвили Федора Алексеевича, а теперь они убили Ивана, законного царя. Оглашали список «изменников», в него внесли около 30 своих противников. Стрельцы повалили в Кремль. Но шли они по-разному. Сухарев полк не поверил лгунам, не принял участия в мятеже. Другие настроились отстоять справедливость, двигались строем, со знаменами и иконами. И тут же перемешивались группы, уже подготовившиеся убивать – вооружились бердышами, заранее обрубили у них древки, чтобы было удобнее орудовать в коридорах и комнатах. Подогревали озлобление, запустили слух, будто бояре изменники, убили не одного, а обоих царевичей [10].

Подступили ко дворцу, орали, чтобы им выдали виновных. Но Наталья вывела на крыльцо Ивана с Петром, и толпа ахнула, оба живы и здоровы! Вышел увещевать патриарх, потом Матвеев. Ласково заговорил с воинами, и стрельцы извинялись. Просили, чтобы боярин замолвил за них словечко перед царем – взбунтовались по ошибке. Матвеев пообещал и счел недоразумение исчерпанным, удалился во дворец. Да только офицеров, чтобы скомандовать “кругом, шагом марш”, в полках больше не было! Зато были агитаторы Хованского и Милославских, снова забузили, завели толпу.

Из начальства вмешался лишь Михаил Долгоруков. Попытался в одиночку перекричать массу людей, командовал расходиться по домам. Тут-то и подсуетились подстрекатели. Полезли на крыльцо, зашумели – опять орешь на нас? Бояре обманули, хотят разогнать, а потом скрутят в бараний рог! Михаила скинули с крыльца на подставленные копья. Первая кровь стала сигналом. Отряды убийц ринулись во дворец. Прикончили Матвеева, покатилась резня по спискам. Причем у людей Милославских и Хованского списки оказались разные, они искали жертвы независимо друг от друга. Часть стрельцов, сбитых с толку, агитаторы увлекли за собой.

Бегали по дворцу, искали «изменников». Про повод мятежа никто даже не вспоминал. Наткнулись в коридоре на царицу Наталью с Иваном и Петром – их грубо отшвырнули в сторону. Петра забрызгало кровью его родных, он получил тяжелый нервный шок, который давал о себе знать всю жизнь. Другие стрельцы так и торчали на площади. Организаторы погрома позаботились подвезти водку, взломали дворцовые погреба. Кто поумнее и поспокойнее, уходил в Стрелецкую слободу, а по улицам стали разбредаться пьяные шайки, полилась кровь.

Стольника Федора Салтыкова убили, спутав с Афанасием Нарышкиным – отнесли к отцу и извинились. Дескать, ошиблись. Потом отца тоже убили. Нетрезвая толпа заявилась и домой к старику Юрию Долгорукову. Надумала объясняться – так, мол и так, пришлось сына твоего порешить. Он выдержал. А когда ушли, стал успокаивать рыдающую вдову Михаила: “Не плачь! Щуку они съели, да зубы целы, быть им всем на плахе”. Холоп услышал, догнал стрельцов и донес. Они вернулись и после глумлений убили полководца, изрубленный труп выбросили на мусорную кучу. Возле Посольского приказа пьяные стрельцы схватили и непобедимого военачальника Григория Ромодановского с сыном Андреем, недавно вернувшимся из плена. Таскали за волосы и бороду, били, потом подняли на копья с криками: “Любили величаться, вот вам и вознаграждение!” [41]

Погибло более 100 человек – брат царицы Афанасий Нарышкин, Языков, придворные, офицеры. К стрельцам присоединялись хулиганы, воры. Громили приказы, кабаки. На следующий день поймали царских лекарей Гадена и Гутменша, подвергли пыткам, они наговорили невесть что на себя и на тех людей, чьи имена подсказывали вожаки бунта. Их убили, и агитаторы снова привели толпу ко дворцу, объявили, чтобы им выдали Ивана Нарышкина. Царица спрятала его, но Софья холодно и цинично потребовала от Натальи пожертвовать братом. Ему позволили помолиться и причаститься, а потом вытолкнули к стрельцам. Его тоже пытали, хотели, чтобы он подтвердил отравление Федора и покушение на Ивана. Однако Иван отказывался лгать, вынес все мучения и был изрублен на куски.

Но мятеж зашел в тупик. “Изменников”, вроде, истребили, а дальше что? Кто-то пробовал раздуть более широкое восстание – стрельцы разбили Холопий приказ, объявили свободу всем “господским людям”. Из этого ничего не вышло, дворовые к ним не примкнули. У хозяев они были всем обеспечены, сыты, а у бунтовщиков что делать и что кушать? А тем временем Милославские уже вступили в тайные переговоры с Хованским. Точнее, вела их Софья. Отныне во дворце распоряжалась она – Наталья, потерянная и разбитая, лишившаяся близких, совсем выбыла из строя.

Разбушевавшуюся стихию брали под контроль. Стрельцов стали приводить в Кремль, каждый день по 2 полка. Их угощали обедами, а Софья собственноручно обносила чарками вина. С Хованским сошлись на том, что его назначили начальником Стрелецкого приказа. На Красной площади воздвигли столб, на нем написали, что убитые были действительно виновны, а мятежники совершили подвиг, спасли страну. Всем полкам выдали похвальные грамоты за государственной печатью. Стрельцам дозволили иметь выборных с правом свободного доступа во дворец, обещали наградить деньгами и выплатить все задолженности, начиная… с 1646 г. А именно 240 тыс. руб. Колоссальную сумму взяли, конечно, с потолка. Ее забросил стрельцам Хованский. Знаете, мол, сколько вам недоплатили в разные времена? А я-то знаю…

Софья безоговорочно приняла все условия, разослала по городам указ свозить в Москву деньги и серебряные изделия, откупаться от стрельцов. Но за это стрельцы включили в свои требования и такие пункты, которые были нужны Софье. Сослать 20 вельмож, считавшихся врагами Милославских, созвать Земский Собор. В общем, царевна провела игру четко и грамотно. Раз стрельцы настаивают, остается только выполнять, а она, вроде бы, ни при чем. Кирилла Нарышкина, отца Натальи, постригли в монахи, отправили в Кириллово-Белозерский монастырь. Удалили и остальных неугодных. Собор открылся сразу же, 23 мая, представители других городов никак не успели бы приехать, да их и не звали. Заседали сторонники Милославских и уцелевшая столичная знать, не смевшая подать голос, опасаясь стрельцов. Но объявили, что решение принимают от «всей земли» – возвели на трон двух царей, Ивана «первым», а Петра «вторым».

А 29 мая, уже без всякого Собора, от имени стрельцов было подано еще одно требование – что Иван и Петр самостоятельно царствовать не способны, пускай правительницей при них будет Софья. 25 июня состоялась коронация. Для двух царей изготовили трон с двойным сиденьем, а сзади пристроили скамеечку – на ней должна была сидеть регентша, подсказывать Ивану и Петру, что им говорить.

Пока в столице кипели эти события, вся страна оказалась парализованной. Сперва не понимала, что творится в Москве, потом последовали указы Софьи и Боярской Думы, оправдывающие бунт. Большинство стрельцов тоже оказалось в неопределенном положении. Их обманом вовлекли в мятеж, они, как объявлялось, восстановили «законную» власть, им обещали деньги. Чего еще надо? Пора возвращаться к нормальной службе. Но в полках верховодили смутьяны, которых вскормил Хованский и сами же Милославские. Вокруг них собрались банды тех, кто вдоволь покуролесил в погромах. Они вошли во вкус бесчинствовать, диктовать волю властям, и успокаиваться не собирались. Обнаглели, чувствовали себя полными хозяевами в столице. Еще двоих героев войны, генерала Кравкова и полковника Барсукова, схватили, били на “правеже” за мнимые долги, дома разграбили. Вспомнили про строгого и придирчивого полковника Янова. Он находился на границе, но его вызвали в Москву и казнили.

Не угомонился и Хованский. Он вознамерился продолжить «революцию», но перевести ее в религиозное русло. Под крыло всесильного предводителя стрельцов стекались раскольники, открыто предвкушали крушение «никониан». Один из проповедников, Никита Пустосвят, с толпой последователей и стрельцов вломился в Успенский собор, прервал богослужение, выгнал патриарха. А Хованский подговорил подчиненных, чтобы они выставили правительству новое требование – провести диспут между Церковью и старообрядцами.

Он состоялся 5 июля в Грановитой палате. Патриарх Иоаким пришел с холмогорским архиепископом Афанасием. Привел сторонников и Никита Пустосвят. Присутствовали бояре, несколько женщин – Софья, ее тетка Татьяна Михайловна, царица Наталья, царевна Марья Алексеевна. Понабились делегаты от стрельцов, теперь они видели себя главными арбитрами. Диспута как такового не получилось. Патриарх и Афанасий начали объяснять греческие тексты, а Никита и иже с ним объявили, что пришли не толковать о грамматике греческой, а утверждать истинную веру. Разгорелась ссора. Старообрядцы стали хватать иерархов за бороды. Оказалось, что они принесли с собой и камни, кидать в оппонентов. В азарте разгорячились и стрельцы, как болельщики, готовые поддержать “свою команду”. Спасла положение Софья. Встала и крикнула: “Нас и все царство на шестерых чернецов не променяйте!”

Вот тут и открылось, что основная часть стрельцов к раскольничьим увлечениям Хованского абсолютно равнодушна. Они сразу одумались, кинулись бить Пустосвята и его группу. Шумели: “Вы, бунтовщики, возмутили всем царством!” Потрепанная староверческая делегация, выйдя на площадь, пыталась провозглашать, что они победили. Но Софья уже разобралась в настроениях стрельцов. Созвала выборных от полков, опять обносила вином, рассыпала деньги и обещания, а раскольничьих проповедников велела арестовать. Пустосвята обезглавили, остальных сослали по монастырям, и ни один полк за них не вступился.

«Революция» Хованского провалилась. Хотя он не очень озаботился. Кто посмеет выступить против него? Подвыпив, он вполне по-«таратуйски» фантазировал о новых проектах: как он породнится с царской династией, заставит отдать себе в жены младшую сестру Софьи, Екатерину, а дальше видно будет, кому править страной. Он забыл, что Москва – еще не вся Россия, а стрельцы – далеко не вся армия, его сила состояла только в том, что царская семья и правительство оказались у него в заложниках.

Но Софья это прекрасно осознавала. 19 августа она со всем двором отправилась на храмовый праздник в Донской монастырь, совсем рядом с городом. А оттуда пожелала ненадолго завернуть в Коломенское, чуть подальше от города. А оттуда поехала вовсе не в Москву, а в Троице-Сергиев монастырь, во все стороны понеслись гонцы с тайными приказами – собирать войска в Коломне, Серпухове, Переславле-Залесском. Москва бралась в кольцо. Верные части, стрелецкий Сухарев полк, солдаты и рейтары были вызваны в монастырь к Софье. А Хованскому она послала похвальную грамоту и пригласила к себе на именины, на день св. Софии. Намекнула, почему бы и в самом деле не женить его на Екатерине Алексеевне?

Старый воевода поколебался, но был слишком уверен в своем могуществе, поехал. А в селе Пушкино его ждал отряд боярина Михаила Лыкова. 17 сентября Хованского и его свиту повязали и без каких-либо церемоний порубили всем головы. Младший сын Хованского служил стольником у Петра, узнал о судьбе отца, сбежал в Москву и сообщил стрельцам. Те забушевали, вооружились, захватили арсеналы, грозили идти и разорить Троицу. Но единого командования не было, а в столицу стали поступать известия, что войска перекрыли дороги в город, у Софьи собралось 30 тыс. пехоты и конницы.

Словом, было о чем почесать в головах. Стрельцы сникли, пошли на попятную. Обратились к патриарху, молили заступиться за них. Сами выдали зачинщиков и отписали государям, что покоряются. Челобитную отправили с выборными от полков, каждые двое несли плаху, а третий топор – казните или милуйте. Софья ответила: стрельцов простят, если они разоружатся и покаются. 30 человек казнили, детей Хованского сослали. В Москву прибыл боярин Головин, собрал награбленные деньги и вещи. Наконец, стрельцы догадались, в чем еще должно выразиться их покаяние. Попросили, чтобы им позволили сломать свой «триумфальный» столб на Красной площади и сдать похвальные грамоты за мятеж.

После этого двор вернулся в Москву. Голицын провел повторное следствие, слетело еще несколько голов. Под шумок избавились и от тех, кто слишком много знал, спрятали правду о той роли, которую сыграли в кровавой трагедии сама Софья и ее приближенные. 12 стрелецких полков перевели служить на границу, вместо них начали формировать 5 новых… За всеми передрягами прошло почти незамеченным очень важное событие. Турция повела себя благородно, воспользоваться российской смутой не пожелала и ратифицировала соглашение о мире. Как раз Константинопольским договором 1682 г. (а не Переяславской радой 1654 г.) завершилась долгая полоса войн за присоединение к России Левобережной Украины и Киева.