37. Дело патриарха.

На Святой Руси власть царя была неотделима от Церкви. Митрополиты Московские, а позже патриархи всегда служили надежнейшей опорой Помазанника Божия. И только для Алексея Михайловича в самое тяжелое время патриарх вместо поддержки стал источником ох какой головной боли! Сперва-то Никон присмирел, помалкивал, благословил выбор преемника. Но военные поражения ободрили его. Чем больше трудности, тем скорее царь одумается, будет каяться перед ним. Он снова пытался вести себя независимо. Заявлял, что оставил только Москву, но по-прежнему является патриархом Великия и Малыя и Белыя Руси, а резиденцию волен держать, где ему угодно – вот и стал патриархом “Новоиерусалимским”.

Разумеется, подобное положение было совершенно нетерпимым. Алексей Михайлович созвал Освященный собор. Митрополиты и епископы накопили к Никону изрядные счеты и судили строго. Припомнили, что он отрекся от престола “с клятвой” – если “помыслю быть патриархом, то буду анафема”. Привлекли одно из правил Первого и Второго Вселенского Соборов: “Безумно убо есть епископства отрещися держати же священство”. Постановили лишить его сана, священства, а заодно и чести.

Но Никон решений собора не признал. Ответил, что его посвящали в сан не русские иерархи, а патриарх Антиохийский, и вообще судить его имеет право лишь собор всех православных патриархов. Греческое и украинское духовенство, обретавшееся в России, очень боялось, что низложение Никона обернется победой старообрядцев, и их самих причислят к “еретикам”, поэтому поддержало его доводы. А Алексей Михайлович не хотел принимать скоропалительных решений. Надо было согласовать их с церковным каноническим правом, взвесить возможные последствия. Постановление собора он не утвердил, поручил специалистам досконально разобраться во всех тонкостях и прегрешениях Никона.

Однако и патриарх не унимался. Раз за разом нарывался на склоки, только чтобы потрепать нервы властям и напомнить о себе. Вздумал вдруг бежать не пойми куда, прекрасно зная, что его сразу же перехватят. Потом нажаловался, что его хотели отравить, пришлось вести расследование. Еще будучи у власти, Никон приписал к Новому Иерусалиму многочисленные вотчины, а когда их вернули прежним хозяинам, перессорился со всеми вокруг. Приказал избить соседских крестьян, якобы нарушивших границы его владений, те подали челобитную государю, возникло еще одно дело. Боярина Боборыкина, сумевшего получить назад отобранную патриархом вотчину, он не долго думая предал “анафеме”. Опять началось следствие – только ли Боборыкина он проклял, или царя, вернувшего вотчину боярину? А патриарх рассыпал “анафемы” направо и налево. Проклял Стрешнева, задержавшего его при побеге. Местоблюстителя престола Питирима величал “вором” и “собакой”, огласил на него отлучение от церкви.

После долгих раздумий Алексей Михайлович все-таки решил пригласить в Москву патриархов для низложения бывшего “собинного друга”. Но сделать это оказалось совсем не просто. Все патриархи, Константинопольский, Антиохийский, Александрийский и Иерусалимский, жили в Османской империи. После казни Паисия ехать в Россию опасались, как бы великого визиря не рассердить. Да и чисто технически собрать всех четверых было проблематично. Пошла долгая переписка.

А Никон преподнес новый сюрприз. В 1664 г. он вдруг приехал в Москву и как ни в чем не бывало начал служить в Успенском соборе. Объявил, будто ему во сне явились московские святители, призвали вернуться на престол спасать государство и веру. Позже выяснили, что в сновидении позволительно усомниться, поскольку возвращение Никона заранее подготовил и сорганизовал его сторонник боярин Зюзин. Алексею Михайловичу такие правила игры, когда патриарх по своему желанию оставляет и занимает престол, очень не понравились. Его неожиданное появление вполне могло спровоцировать волнения в столице, память о глупом “медном бунте” была еще свежей. Никон получил приказ возвращаться в Новый Иерусалим.

Он учинил скандал с “отрясанием праха с ног”, сыпались проклятия на Артамона Матвеева, выдворявшего его из Москвы. Потом хватились, что он увез с собой святыню, посох св. митрополита Петра. Отдавать отказался, забирали с нудными переговорами и новыми проклятиями. Началось разбирательство случившегося, Зюзина патриарх благополучно заложил, его сослали в Казань. Но вскоре последовала еще одна попытка бегства Никона. Он намеревался ходить в простой одежде по Руси и изливать свои обиды, то бишь будоражить народ. Точнее, угрожал этим. Оскорбленное самолюбие патриарха зашкаливало так же круто, как раньше заносило его всевластие. На службах в Новом Иерусалиме он доходил до того, что сравнивал себя с Самим Христом, а своих противников называл Пилатом, Иродом, Каиафой.

Царь велел составить очередное обращение к патриархам, помочь разрешить кризис. Посольство грека Мелетия. долго путешествовало туда-сюда по центрам Православия, уговорило приехать Паисия Александрийского и Макария Антиохийского, а патриархи Константинопольский и Иерусалимский согласились дать им письменные полномочия представлять их на соборе. На Украине шла война, Паисию с Макарием пришлось добираться кружным путем, через Кавказ и Астрахань.

А тем временем Никон додумался еще до одной авантюры. Он тайно послал жалобу патриарху Константинопольскому. Свалил в кучу все. Писал, как его “притесняли”, вынудив оставить престол. Охаивал Монастырский приказ, русских иерархов церкви, а Соборное Уложение называл “проклятой книгой”. А уж царю досталось! “Собинный друг” обвинял его, что он конфисковал часть патриарших имений, что в церковных владениях “берут людей на службу; хлеб, деньги берут немилостиво; весь род христианский отягчили данями сугубо, трегубо и больше”. Ябедничал, что Россия, назначив в Киев местоблюстителя митрополии, ущемила права Константинопольской патриархии. К счастью, курьера перехватили на Украине, а когда послание прочитали в Москве, за головы схватились. Турки были союзниками поляков, Константинопольский патриарх жил под полным контролем великого визиря, и в Стамбул мог попасть такой козырь для вражеской пропаганды! От предстоятеля Русской Церкви! Грянул бы международный скандал с непредсказуемыми последствиями…

Но мало было Никона, кризис в Церкви обозначился и с противоположной стороны. Сразу после Освященного собора, осудившего патриарха, царь даровал амнистию тем, кого он отправил в ссылки – Неронову, Аввакуму, Даниилу, Досифею, Федору, Лазарю и Епифанию. Надеялся, что они окажут поддержку против своего обидчика. Их привезли в Москву, дали приличные должности. Аввакум стал настоятелем Казанского собора, Досифей игуменом монастыря Св.Спиридона Покровского, остальных тоже пристроили. Но вместо помощников государь получил еще одну оппозицию. Неронов и другие умеренные старообрядцы требовали признать Никона еретиком и отменить все новшества. Аввакум возглавил крайних. Он в Сибири много претерпел, в даурской экспедиции потерял двоих сыновей, вернулся озлобленным. Объявлял, что Церковь вообще повредилась и погибла.

Эти деятели вращались отнюдь не среди простонародья, а искали покровителей в столичных “верхах”, и первые кружки раскольников возникли среди знати. Примкнули князь Хованский, боярыня Морозова, ее сестра княгиня Урусова. Царь пробовал по-хорошему унять разошедшихся ревнителей старины. Посылал для переговоров Родиона Стрешнева, Алмаза Иванова. Даже предлагал Аввакуму стать своим духовником, если не будет упрямиться и согласится, что нововведения не коснулись духа Православия. Но тот цеплялся не за дух, а именно за букву, отрезал: “Умру за единый аз” (буква “а” в “Символе веры” – в старой редакции звучало “Рожденна а несотворенна”). Государь и с этим готов был смириться. Подтверждал, что знает всех раскольников как благочестивых людей, разрешал им служить так, как они привыкли, просил лишь об одном – не сеять смуту в народе. Нет, Аввакум отказался. Отвечал, что никто не может ему запретить проповедовать слово Божье.

Наконец, расколоучители устроили свой “собор”. Постановили не признавать “никоновского” крещения, богослужения, икон, даже самой Церкви, отрицали всех священников, поставленных с начала патриаршества Никона, и объявили, что священство на Руси прекратилось. Но тут уж возмутилась вся Москва. От старообрядцев отшатнулись и многие из тех, кто сперва был заодно с ними. Получалось, всех русских произвели в нехристи! Правительство забило тревогу. Ждать патриархов обстановка не позволяла, и в мае 1666 г. был созван Освященный собор. На него вынесли несколько вопросов. Признать ли греческих патриархов православными? Признать ли православными греческие книги, употребляемые этими патриархами? Собор ответил утвердительно. Ну а коли так, то напрашивался ответ на третий вопрос: признать ли правильными решения собора 1654 г., принявшего эти книги и греческие нововведения? Подавляющее большинство, подумав, сказало “да”.

После этого осталось сформулировать решение: новшества Никона вовсе не “еретичество”, а как раз и есть восстановление “древлего благочестия”. Старообрядцев представляла многочисленная делегация, им не мешали высказаться. Но когда собор склонился к единому мнению, почти все они – вятский епископ Александр, архимандрит Антоний, трое игуменов, Неронов, Серапион, Салтыков, Потемкин, монахи из разных монастырей, подчинились большинству, раскаялись и признали реформы. Их простили, оставили при своих должностях. Отказались лишь четверо, Аввакум, Федор, Лазарь и Епифаний. Ну а коли так, то они противопоставили себя Церкви. Их лишили сана, предали проклятию и взяли под стражу.

Восточные патриархи приехали только осенью. Недавний соратник Никона Макарий Антиохийский быстро сообразил, кого выгоднее поддержать в изменившейся ситуации. Конечно же, царя. Паисий Александрийский тоже считал правым государя. На русское приглашение откликнулось и несколько греческих митрополитов, епископов, архимандритов. Столь представительный собор открылся в декабре. Никон поначалу упирался, не желал являться. Потом не выдержал, прибыл, но повел себя вызывающе. Паисия и Макария (возлагавшего на него патриаршью митру!) обзывал “бродягами турецкими”, неправомочными судить его. Грамоты Константинопольского и Иерусалимского патриархов отверг – дескать, их “руки не знает”, так, может, и подложные? Покатил бочки на своих недругов, на государя, спорил, что его престол выше царского.

Алексей Михайлович, напротив, проявил чрезвычайную корректность. Выступал подчеркнуто вежливо. Когда Никон возмутился, что ему, как подсудимому, надо стоять, царь тоже поднялся и простоял все долгое заседание. Разбирались с обвинениями из письма в Константинополь, с “анафемами” за любую мелочь, с патриаршими поборами, когда он был у власти, с незаконным заточением коломенского епископа. Никон грубо огрызался. Митрополиту Питириму пожелал: “Чтоб тебе обезуметь”, бояр клеймил “еретиками”. Начали вычитывать правила Вселенских Соборов – он начхал на собственные реформы и взялся повторять аргументы старообрядцев: “Греческие правила не прямые – печатали их еретики”.

Собор обвинил Никона в том, что он возвысил Церковь на государство, в хуле на царя, жестокости, вмешательстве не в свои дела, самовольном оставлении престола. По пункту о хуле ему грозил смертный приговор, но Алексей Михайлович по-христиански простил его, распорядился не применять суровых законов. Никона лишили патриаршего сана и сослали в Ферапонтов монастырь. На его место собор избрал митрополита Тверского Иоасафа, а на будущее внес ясность: царская власть от Бога, патриарх не имеет права претендовать на нее, должен ведать только церковными вопросами. Институт светских чиновников, патриарших и архиерейских, был упразднен.

В народе могли превратно понять, что низложение Никона отменяет церковные реформы. Этого постарались не допустить, собор утвердил их. На заседение доставили Аввакума, Лазаря, Епифания и Федора, еще раз предложили покаяться. Не тут-то было! Они демонстративно не поклонились архиереям, иконам и даже царю. Обзывали всю Церковь еретической, священнослужителей – жрецами, храмы – храминами, иконы – идолами, Их отлучили от Церкви, они в ответ провозгласили всем собравшимся анафему. За оскорбление Церкви и собора их направили в Земскую избу для предания светскому суду. Приговорили к отсечению правой руки и лишению языка. Но царь и им смягчил наказание. Рук не рубили, а языки только чуть надрезали и сослали в Пустозерскую обитель на Печору. Хотя это породило среди раскольников легенду, будто руки и языки у них чудесным образом “отросли”.