30. Воеводы и гетманы.

В походах Алексей Михайлович окунулся в новую для него жизнь, совершенно не такую, как вел прежде. Получше узнал и оценил людей, очень не похожих на его обычное столичное окружение – полководцев Трубецкого, Долгорукова, Ромодановского, удалых и умелых командиров Хитрово, Стрешнева, Матвеева, Урусова. Прежнее безграничное влияние и обаяние патриарха Никона помаленьку блекло. Царь видел вокруг себя советников, не менее мудрых. Видел лихих вояк, куда более симпатичных и беззаветно преданных ему. А когда государь вернулся в Москву и взялся за дела, неожиданно обнаружилось, что казна… пуста. Мало того, что колоссальные средства расходовались на войну, но Никон без счета брал деньги на строительство своих резиденций, храмов и монастырей.

А ведь нужно было платить жалованье военным, рассчитываться за поставки оружия, припасов, фуража. Дефицит встал настолько остро, что правительству пришлось наряду с серебряными чеканить медные рубли. Алексей Михайлович взял финансы под личный контроль, распорядился выдавать деньги на те или иные нужды только по его разрешению. Никон счел, что его это не касается. Затребовал в приказе Большой казны крупную сумму для строительства Нового Иерусалима. Ему отказали, и патриарх разбушевался. Явился к государю и закатил скандал – грозил, что “отряхает прах со своих ног” и во дворец больше не придет. Алексей Михайлович был человеком богобоязненным, по своему характеру очень не любил ссор. Он предпочел извиниться, дал деньги, согласие восстановилось. Но трещинка между царем и патриархом осталась.

Да ведь и финансовые трудности никуда не делись. Царь и его приближенные приходили к выводу, что надо искать пути к миру. По сути, продолжать войну уже не имело смысла. Россия заняла все земли Речи Посполитой, на которые претендовала. У шведов тоже отхватила вполне достаточно, чтобы выторговать у них выгодные условия. Но и примириться оказалось совсем не просто.

Всего год назад Польша молила взять ее под покровительство, а теперь она изгнала шведов. Ян Казимир торжественно въехал в Варшаву. Шведского сторонника Радзивилла объявили изменником, великим гетманом Литовским стал Гонсевский, а его заместителем Сапега. А на переговорах с русскими паны резко изменили тон. Об уступке Белоруссии, Украины, даже Смоленска они и слышать не желали. Упрямо настаивали, что граница должна остаться старой, довоенной, а царю пытались морочить голову обещаниями, что его когда-нибудь изберут королем. Тогда, мол, он получит власть не только над Украиной и Белоруссией, но и над Польшей, чего же еще требовать?

Конечно, московские дипломаты на столь дешевые трюки не поддавались, но пахло уже не переговорами, а порохом. Паны и шляхта, окрыленные победами над Карлом X, бряцали оружием, призывали точно так же выгнать русских. Возникла реальная угроза войны на два фронта. В конце 1656 г. царь отозвал из Лифляндии лучших военачальников, Трубецкого и Долгорукова, перевел на польское направление. Было приказано сосредоточить сильный корпус в Полоцке – оттуда, судя по обстановке, можно было действовать как против шведов, так и против поляков.

Карл Х тоже не горел желанием оставлять царю лифляндские города. Он перебросил в Прибалтику дополнительные контингенты. В начале 1657 г. шведская армия скрытно выдвинулась к границе и рванулась к Пскову. Другие крепости обходила стороной, надеялась захватить город врасплох. Но не получилось. Русские передовые посты несли службу отлично, вовремя подали сигнал тревоги. Воевода Измайлов успел поднять ратников, Псков встретил шведов запертыми воротами и изготовившимися к бою пушками. Несколько атак отбили. Неприятели страдали от морозов, опасались, что к псковичам подойдет помощь из Новгорода или Полоцка, и убрались прочь.

В Москве обсуждали планы на 1657 г. На этот раз решили отказаться от наступательных операций против шведов или поляков. От воевод требовалось только удерживать занятые территории и стараться завязать переговоры о мире. А часть сил, высвободившися на западных рубежах, царь велел направить на юг. Наметил вместе с Хмельницким ударить на крымского хана, заставить его отказаться от союза с Польшей и набегов на Украину. Но и на самой Украине ситуация была очень сложной.

Настроения здесь разделились. Для простых крестьян, горожан, казаков, наилучшей перспективой выглядело единение с Россией, сильная власть царя, обеспечивающая закон и справедливость всем подданным. Но в том устройстве, которое ввел Хмельницкий, выделилась казачья старшина: полковники, сотники. Они быстро превратились в “удельных князьков” в своих владениях, содержали воинские части, привыкавшие повиноваться лично им. Старшина основательно поживилась землями и богатствами панов, угнездилась в их замках и чувствовала себя новыми панами. Вот их-то российские порядки совсем не устраивали. Прикидывали, что для них было бы куда выгоднее под властью ослабевшей Польши или хотя бы шведского короля – они уравняются в правах с польской верхушкой, станут неограниченными хозяйчиками в собственных полках и сотнях.

Лидером старшины стал Иван Выговский. Он был поляком, мелким шляхтичем, под Корсунем попал в плен к Хмельницкому, но перешел к нему на службу. Втерся в доверие, женился на его дочери, занял пост генерального писаря – начальника штаба. Кроме сторонников России и Польши выделялись просто самостийники, полагавшие, что смогут прожить независимо ни от кого. Наконец, украинское восстание, как и любой бунт, выплеснуло изрядное количество мутной пены, разбуянившейся вольницы, для которой главное было погулять и пограбить.

Ставка Хмельницкого превратилась в клубок интриг. Старшина пыталась поссорить царя с гетманом, слала на Хмельницкого доносы в Москву, кляузничала послам. Одновременно Выговский и полковники юлили перед посланцами Алексея Михайловича, выклянчивали, чтобы государь утвердил “корысти” и “маетности”, которые они себе нахватали. Царскому уполномоченному Василию Бутурлину приходилось стыдить их за такую жадность. Но старшина старалась и Хмельницкого настроить против русских, подорвать симпатии украинцев к России и царю. Распускались слухи, что Алексей Михайлович собирается примириться с Польшей ценой Украины, вернуть ее панам. Эти слухи не имели под собой никакого основания, но во взбаламученной среде многие верили. Не сидели сложа руки и поляки. Наводили мосты со старшиной, распространяли клевету.

Хмельницкий и без того был недоволен Москвой. Возмущался, что государь присылает мало войск для защиты Украины, ведет войну по своему разумению. А уж с Виленским перемирием с Польшей гетман так и не согласился. Нарушил Переяславский договор, самостоятельно вступил в переговоры со шведами и их союзником, трансильванским князем Ракоци. Заключил с ними союз, обещал помочь Ракоци получить польскую корону, выделить ему 12 тыс. казаков.

Русским воеводам, прикомандированным к Хмельницкому, приходилось трудновато. Лавировали, уговаривали, разъясняли. Доносы на гетмана Алексей Михайлович и бояре оставляли без последствий. Альянс с Карлом X и Ракоци с чисто юридической точки зрения квалифицировался однозначно – измена. Но и в этом случае государь подошел к вопросу взвешенно и внимательно. Он оценил поступок Богдана совершенно правильно – как ошибку вождя, привыкшего видеть события только с украинской “колокольни”, сбитого с толку сплетниками и клеветниками. Никаких враждебных действий царь предпринимать не стал, послал Федора Бутурлина, и тот передал Хмельницкому выговор в очень мягкой форме.

В беседах посла с гетманом недоразумения рассеялись, доверие восстановилось. Мало того, Алексей Михайлович поручил Хмельницкому продолжать переговоры со шведами – но при этом стараться склонять их к миру. А украинский предводитель, в свою очередь, представил доказательства коварства Польши: в то самое время как паны заговаривали зубы русским дипломатам, казаки перехватили гонцов Яна Казимира к турецкому султану. Король предлагал Османской империи союз против России.

Идея проучить татар обрадовала Хмельницкого, он начали готовиться к наступлению. Государь подкрепил его, отправил 10 тыс. ратников. Второй удар намечался с Дона, туда послали князя Семена Пожарского с войсками. Но и раздрай на Украине нарастал. В Киеве умер митрополит Косов, и духовенство разделилось на “московскую” и “антимосковскую” партии, заспорило о преемнике. А вдобавок ко всему, стал болеть Хмельницкий. Он все чаще пролеживал в постели, отстранялся от дел. Власть в ставке начал прибирать к рукам Выговский. Это понравилось далеко не всем. Казачья “голутва” (голытьба, низы) имела все основания не доверять старшине. Опасалась, что она поведет Украину совсем не туда. В противовес “шляхетской” возникла “народная” партия, ее возглавил полтавский полковник Мартын Пушкарь.

Разладом в казачьей верхушке пробовали воспользоваться и поляки, прислали очередных эмиссаров, чтобы уговорить Хмельницкого отпасть от России. Но он отрезал: “Я одной ногою стою в могиле и на закате дней моих не прогневлю небо нарушением обета царю Московскому”. Все мысли Богдана поглотила другая проблема – кто сменит его? После смерти старшего сына, Тимофея, он всю любовь перенес на младшего, 16-летнего Юрия. В отцовской слепоте не замечал, что Юрий нисколько не похож на брата: труслив, лжив, бездарен. Богдан писал к Алексею Михайловичу, просил признать сына его премником, уговаривал полковников. В принципе, царь не возражал. Он ведь обязался не вмешиваться во внутренние дела Украины. Отвечал – как сами решите, так и будет.

Возглавить поход на татар Хмельницкий уже не мог, поставил наказным (т.е. назначенным) гетманом миргородского полковника Лесницкого, вручил ему знаки власти, булаву и бунчук. Пожарский с отрядами царских воинов и донских казаков подступил к Азову, разметал крымцев, захватил много пленных, в том числе ханских сыновей. Но основного удара, с Украины, так и не последовало. Казачьему гетману становилось все хуже, вокруг его постели полковники готовились сцепиться между собой, и Лесницкий тоже боялся упустить момент, под разными предлогами откладывал наступление.

В июле 1657 г. Богдан Хмельницкий скончался, и Украина покатилась в хаос. Была назначена рада для выборов нового гетмана, Выговский и Пушкарь мобилизовывали своих сторонников, но Лесницкий опередил их. Объявил, что заранее не признает никакой рады, Хмельницкий уже передал ему власть и гетманские регалии. Поход на Крым отменил, вернулся в Миргород и начал рассылать универсалы, призывал казаков слушаться только его. Писал, будто царь хочет закрепостить украинцев, и он порывает отношения с русскими.

На выходке Лесницкого хитро сыграла старшина. Подняла шум, что надо действовать без промедления, и в своем кругу, без “голутвы”, выкрикнула гетманом Выговского. Нападки Лесницкого на Россию он использовал, чтобы привлечь на свою сторону “народную” партию, нагрянул с войском в Миргород, отобрал у самозванца булаву и бунчук, в наказание заставил поить и кормить пришедших с ним казаков. Хотя и Выговский был врагом Москвы. Он велел полковникам, чтобы присягу приносили ему лично. Разъяснял, что царю присягал Хмельницкий, а не он. Даже не удосужился известить Алексея Михайловича о смерти прежнего гетмана и своем избрании, в Москве об этом узнали от русских воевод.

Царь воспринял подобное поведение вполне определенно – готовится измена. Решил серьезно предупредить Выговского. На Украину отправилось авторитетные послы – Трубецкой, Хитрово, Лопухин, Матвеев. Все четверо из ближайшего окружения Алексея Михайловича. Гетмана они известили, что за ними идет корпус Ромодановского. Дескать, об этом просил еще Хмельницкий для защиты от татар. Выговский заюлил, обратился к государю, будто Богдан “сына своего и все Войско Запорожское ему в обереганье отдал”. Но полки Ромодановского уже вступили на Украину. Встали в Переяславле, Выговского вызвали туда для переговоров.

Он боялся, пытался как-то выкрутиться, два месяца не являлся. Ну что ж, русские части тоже стояли и не уходили. Наконец, гетман не выдержал. Приехал в Переяславль. Но русское правительство уже понимало, доверять ему нельзя. Выговскому предъявили ряд условий. В целом они повторяли прежний Переяславский договор, но был и новый пункт – царь потребовал, чтобы в нескольких украинских городах находились русские воеводы. Впрочем, они получали очень ограниченные полномочия, им выделялись небольшие отряды. Но присматривать за гетманом было совсем не лишним. А Выговскому так хотелось побыстрее спровадить царских уполномоченных и войско, что он согласился со всеми условиями, созвал раду для законных выборов.

Пушкарь же действовал не слишком умно. Он писал царским послам, что рада будет подтасованной, просил назначить другую и не приехал в Переяславль. Выговскому только это и нужно было. Он кликнул верных ему полковников, те привели свои полки, вот и рада. А Пушкаря, не прибывшего на нее, Выговский оболгал – дескать, сами видите, представителей государя и их приказы проигнорировал! Мятежник! Перед радой выступил Хитрово, от имени царя подтвердил права Украины на самоуправление. Заверил казаков, что государь не стесняет их в выборе гетмана, а духовенство может свободно избрать Киевского митрополита. Царь не возражает, а Никон заранее благословляет любую кандидатуру. Гетманом рада утвердила Выговского, он принес присягу Алексею Михайловичу. Киевские священнослужители избрали митрополитом архимандрита Печерского монастыря Дионисия Балобана. Вроде, все вошло в нормальную колею. Полки Ромодановского получили приказ возвращаться в Россию…

Однако на Украине, как только они ушли, стали твориться дела темные и нехорошие. Выговский начал хватать и казнить предводителей “народной” партии. Пушкарь жаловался в Москву, умолял царя и патриарха самим приехать и разобраться в здешней обстановке. Но сторону Выговского приняли киевские священники во главе с Балобаном, предали Пушкаря анафеме как изменника – сбили с толку и русское правительство, и украинское простонародье. А гетман постарался орудовать быстрее, пока царь не вмешался. Выяснилось, что он уже тайно сговорился с ханом, к нему прибыли татары. Вместе с ними Выговский осадил Пушкаря в Полтаве. В это время к нему приехал государев посол Кикин. Ужаснулся и заставил гетмана поклясться, что он не отдаст крымцам жителей. Но Полтаву взяли приступом, Пушкаря убили, по городу покатился погром, резня. Кикин негодовал, кричал: “Где же твоя клятва?” Выговский испугался, в каких тонах это будет доложено царю, велел казакам отогнать татар.

В Москве встревожились. Государь повелел Ромодановскому вернуться с войсками на Украину. Задачу поставили как бы нейтральную, идти для “защиты от татар”, но татары-то были союзниками Выговского. И все-таки гетман сумел выкрутиться. Погнал к государю гонцов, заверял, какой он верный подданный. Докладывал, что мятеж изменников подавлен, обстановка нормализовалась, крымский хан Украине не угрожает, а с мелкими татарскими бандами казаки сами справятся. Алексей Михайлович честно выполнял обещания об автономии Украины. Сами судите друг друга, сами управляйте, как считаете нужным. Если измену искоренили и крымцев удалили, чего же еще желать? Царь допустил ошибку, ввод войск отменил.