21. Церковный раскол.

Промышленная революция, начавшаяся в правление Михаила Федоровича, при его сыне развернулась в полную силу. “Железоделательные” предприятия, построенные в Туле голландцами Марселисом и Виниусом, приносили огромную выгоду как владельцам, так и государству – по договору, они отчисляли казне часть выплавленного металла и изделий. Царь и Боярская дума дозволили тем же предпринимателям расширить свою деятельность. Вслед за тульскими вступали в строй металлургические заводы под Каширой, Вологдой, на Ваге, Шексне, в Костроме. Но Алексей Михайлович, в отличие от многих будущих правителей России, строго охранял интересы страны и своих подданных. Лицензии иностранцам предоставлялись не навечно, а на 10-15 лет, с возможностью последующего пересмотра. Работников им разрешалось нанимать только “по доброте, а не в неволю”, “тесноты и обид никому не чинити и промыслов ни у кого не отнимати”.

Чужеземцам дозволяли вкладывать в России свои капиталы, присматривались к их технике, но о том, чтобы они заправляли в отечественной промышленности, даже речи не было. Русские и сами были прекрасными хозяевами. Боярин Морозов организовал в своих имениях поташные предприятия, построил в подмосковном селе Павловском металлургический завод, внедрил на нем передовую “вододелающую” технику. Крупные железоделательные и другие заводы создавали у себя в вотчинах Милославские, Одоевские, Строгановы.

Появились две бумажных фабрики. Первую построили на Пахре немцы, им в помощь были выделены русские мастера, освоили их технологии, а потом на Яузе была создана казенная фабрика. Таким же образом русские переняли секреты итальянцев на Духанинском стекольном заводе, и возник казенный Измайловский, его продукцию хвалили даже иноземцы. По всей стране действовали частные и казенные кожевенные, суконные, полотняные мануфактуры, винокуренные заводы. В Москве открылся часовой завод. Предпринимательством занимались даже сам царь и царица. Врач Коллинз описывал, что под патронажем государыни в 7 верстах от Москвы были построены “красивые дома” для обработки пеньки и льна, они “находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве”.

Всего же при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче возникло более 60 “дворцовых” мануфактур, и наша страна торговала не только мехами и воском. Златоглавая Русь, которую последующие историки бездоказательно, в дань зарубежным стереотипам, объявляли “отсталой”, поставляла на экспорт пушки. До 800 орудий в год! [10] Поставляла в “передовую” Европу. Впрочем, перепродажей занимались голландцы, и в революционную Англию, во Францию, где своего производства еще в помине не было, русские орудия шли под маркой “голландских”.

Правительство поддерживало предпринимательскую деятельность, создавало благоприятные условия для торговли. В 1653 г. был принят Таможенный устав. Он отменял различные местные сборы с купцов, ряд мелких налогов, упразднял таможенные барьеры внутри страны (за исключением Сибири). Вводилась общая пошлина, 10 % с соли и 5 % с остальных товаров. Отныне вся Россия превращалась в “единое экономическое пространство”.

Но политика поощрения деловых людей вовсе не означала, что государство намерено ориентироваться на модели Нидерландов, Англии или Венеции. Нет, Русь не ориентировалась ни на кого. Она держалась своих исконных традиций и оставалась сама собой, особенной, неповторимой. Идеалом для царя по-прежнему служила система «народной» монархии Ивана Грозного. Алексей Михайлович дорабатывал ее механизмы, доводил до совершенства. Очередным шагом в данном направлении стало создание приказа Тайных дел. Он занимался негласными проверками любых государственных и судебных органов, “чтобы его царская мысль и дела исполнялись и все по его хотению”. Бояре и прочие думные чины в приказ не допускались, его возглавил Федор Ртищев, а весь аппарат состоял из одного дьяка и десятка подьячих – но Алексей Михайлович отобрал их персонально, их доклады о непорядках или злоупотреблениях шли напрямую к государю.

Царь по-прежнему уделял большое внимание духовным вопросам. Для православной страны они были неотделимы от светских. Например, Дон стал необъемлемой частью России, и закреплялось это не только административными, но и церковными связями. Раньше казаки обходились часовнями, теперь решили возвести в Черкасске первый храм, Воскресения Христова. Алексей Михайлович горячо одобрил задумку и отправил им 50 руб. Правда, донцы не без юмора отписали ему: “Пятьюдесятью рублями церковь не построишь”. Но государь ничуть не обиделся, устыдился, послал в Черкасск еще 100 руб., а также священников, богослужебные книги и утварь.

Но духовная жизнь оказалась тесно переплетенной и с внешней политикой. Возвысившаяся Россия превратилась в мировой оплот Православия. К Москве тянулось греческое, сирийское, болгарское, сербское, украинское духовенство. Царь Имеретии (Восточной Грузии) Александр слал посольства, упрашивал, чтобы и ему, как Хмельницкому, подсобили воевать против турок и персов. На такую авантюру правительство не пошло, но православным братьям помогали деньгами, слали церковную литературу. Для этого в Москве была создана вторая типография, “греческого языка”. А при ней, кстати, учредили центральную столичную библиотеку.

Среди зарубежных священников и монахов было много образованных людей, квалифицированных богословов. Их способности старались использовать. В Москве переиздали “Малый Катехизис” Петра Могилы, выходили и другие богословские труды - “Кириллова книга”, “Книга о вере”. Из Киева специально пригласили ученых монахов Епифания Славинецкого и Арсения Сатановского “для риторического учения”. Ртищев при поддержке государя основал на Киевской дороге особый Андреевский монастырь, в нем Епифаний и еще тридцать специалистов должны были выверять готовящиеся к печати богослужебные книги, обучать всех желающих греческому языку, грамматике, риторике, философии. Не обязательно священников, но и других людей, кому могут пригодиться подобные знания. Светское образование тоже развивалось под эгидой церкви, при Заиконоспасском монастыре была организована первая государственная школа для целенаправленной подготовки чиновников-подьячих.

Но одновременно нарастали разногласия среди русского духовенства. Ведь уже отмечалось, что обряды греческой и отечественной церквей имели некоторые различия. Часть высокопоставленных священнослужителей и государственных сановников увлеклась греческой образованностью. А попутно привыкала считать образцом для подражания и все прочее, исходившее от греков. Доказывала, что церковных реформ требуют и государственные интересы. Если Русь хочет стать всемирным центром Православия, она должна сблизить свои обряды с обрядами других стран, иначе даже украинцы и белорусы, перейдя в подданство царя, очутятся в положении иноверцев.

Однако у “грекофилов” были серьезные противники. Утверждали, что чистота христианства сохранилась только на Руси, поэтому и поднялась Москва, “Третий Рим”. А первый Рим и второй, Константинополь, пали, потому что повредили свою веру, и сейчас греки несут эту поврежденную веру в нашу страну. Приходили к выводу, что греки с украинцами в самом деле иноверцы, еретики, и их надо перекрещивать. Разумеется, такое высокомерие никак не пошло бы на пользу России. Она попросту оттолкнула бы от себя дружественные православные народы, и ей оставалось бы замкнуться в старых границах “Московии”.

Но “грекофобы” над подобными аспектами не задумывались. Их костяк составляли деятели упрямые, полностью убежденные в своей правоте. Например, Аввакум считал нормальным подтверждать духовные истины кулаками. Колотил не только скоморохов, но и домочадцев, по своему разумению дополнял побоями епитимью нагрешившим прихожанам. Стоит ли удивляться, что он нигде не мог прижиться? Когда его дважды выгнали крестьяне, царь и “ревнители благочестия” помогли, устроили Аввакума в Юрьевец-Поволжский. Но и там паства взбунтовалась против чересчур ретивого священника, хотела избить его, спас лишь воевода, подоспевший с отрядом пушкарей. Протопоп в третий раз явился жаловаться в Москву, и его оставили служить в столичном Казанском соборе.

Первая сшибка “грекофилов” с “грекофобами” разгорелась вокруг “единогласия”. Русские в ту эпоху ходили в храмы постоянно, на все службы. А они были долгими – каждый день отмечались праздники нескольких святых, добавлялись требы, заказанные прихожанами. Для экономии времени внедрилось “многогласие”. Священники и дьяконы вели по несколько служб одновременно и читали побыстрее – прихожане ценили таких священников, кто мог пробормотать несколько молитв, не переводя дыхания. Греки и украинцы критиковали эти “усовершенствования”, разъясняли, что сами службы превращаются в формальность. Царский духовник Вонифатьев согласился с ними. В подчиненных ему храмах установил единогласие, а к Литургии добавил проповедь – ее читали в греческой церкви, а в России проповедь еще не практиковалась.

Нововведения вызвали бурный протест у поборников “неповрежденной старины”. Шумели, что Вонифатьев отступил от православной традиции. Многим священникам просто не хотелось удлиннять службу и усложнять себе жизнь проповедями. Патриарх Иосиф созвал церковный собор, и было решено восстановить прежний порядок богослужения. Однако Вонифатьев не смирился, обратился с апелляцией к патриарху Константинопольскому. Тот высказался за единогласие, его аргументы убедили Алексея Михайловича, и прошел еще один собор, постановил “по церквям петь в один голос”.

Перед Россией стояла и давняя наболевшая проблема, привести к единому образцу богослужебную литературу. Партия Неронова, Аввакума, Даниила Костромского настаивала, что выверять книги надо не по греческим источникам, а по древнеславянским рукописям. Хотя даже с чисто технической точки зрения это было нереально. Именно такой работой занимались уже сотню лет, но рукописи отличались между собой, всплывали все новые разночтения. Ртищев, Вонифатьев, Никон отстаивали варианты, над которыми трудились киевские монахи, и царь принял их сторону.

Впрочем, Алексей Михайлович никогда не дерзнул бы ввести в Православие какое-либо новшество. Наоборот, пребывал в уверенности, что не Неронов с Аввакумом, а он сам со своими сподвижниками возвращается к “старине”. Только истинная “старина” сохранилась не в России, а в Греции, еще от Византийской империи (хотя он ошибался, богослужебную литературу грекам завозили в XVI в. из Москвы, когда Иван Грозный устроил первую типографию). И все-таки в церковных спорах Алексей Михайлович держался достаточно осторожно, прислушивался к мнению патриарха. А Иосиф тоже вел себя взвешенно, не поддерживал ни крайних консерваторов, ни радикальных реформаторов. Понимал, что те и другие способны наломать дров, и предоставлял процессам идти самим по себе, постепенно.

Но в 1652 г. Иосиф умер. На пост патриарха прочили Вонифатьева, а он вдруг сослался на преклонный возраст и отказался. Назвал лучшим преемником Никона – в расцвете сил, волевого, энергичного. В государевом “кружке ревнителей благочестия” половина была ярыми “грекофобами”, противниками Никона в его взглядах на церковную реформу. Несмотря на это, за его кандидатуру дружно высказались все. Размечтались – он станет патриархом, будет опираться на старых товарищей, продвигать их на высокие посты. Царь и подавно обрадовался, что во главе церкви будет его “собинный друг”.

Но Никона сжигало крайнее честолюбие. В XVII в. имелись яркие примеры, как церковные иерархи становились правителями государств – Ришелье, Мазарини. Такой пример был и в России, Филарет Романов. Никон считал его образцом для себя, а власть патриарха видел как раз такой, как при Филарете. Еще за несколько месяцев до своего избрания он начал готовить для этого соответствующую почву. Предложил царю перенести в Москву мощи св. митрополита Филиппа, оклеветанного заговорщиками при Иване Грозном и убитого ими, когда государь повелел освободить его. Никон ездил за мощами на Соловки, их торжественно встретили в столице.

Хотя его инициатива имела и подспудную подоплеку. Никон поднял клеветническую сплетню, запущенную в свое время в Польше, будто св. Филипп убит по приказу Грозного. Получалось, что царская власть должна чувствовать вину перед церковной, каяться перед ней. Ан не удалось, Алексей Михайлович на поводу не пошел. При Филарете Ивана IV тоже признали местночтимым святым, и царь не изменил памяти славного предка. Искренне почитал Филиппа и столь же искренне хвалил Грозного, наказавшего гонителей святого, приказывал иконописцам рисовать Ивана Васильевича как положено, с нимбом [65].

А сразу же во время избрания Никон в открытую постарался утвердить нужное ему положение. Когда освященный собор уже нарек его патриархом, он неожиданно учинил вызывающий демарш, отказался принять посох и прочие регалии. Его уламывали, упрашивали. Наконец, принялся умолять царь, встал перед ним на колени. Тогда Никон потребовал, чтобы Алексей Михайлович слушался его “как начальника и пастыря и отца краснейшего”. Тут-то можно было призадуматься, но государь верил, что он и в самом деле должен смирять гордыню, повиноваться главе церкви, быть с ним заедино. А “собинного друга” он любил, обсуждал с ним все важные дела, полагал, что сошелся душа в душу. Как будет замечательно управлять страной эдакой дружной парой, царь и патриарх! Алексей Михайлович согласился. Мало того, предложил Никону принять титул “Великого государя”, который в свое время носил Филарет. Его носил и сам Алексей Михайлович…

Патриарх и впрямь стал для него ценным помощником. Зато членам “кружка ревнителей благочестия” быстро довелось почувствовать, насколько они ошибались в Никоне. Въехав во дворец патриарха, он резко обозначил дистанцию со вчерашними товарищами, их попросту не пускали дальше прихожей. А за реформу церкви он взялся единолично и размашисто. В 1653 г. издал и разослал “Память”, где требовал привести обряды в соответствие с греческими: исправить книги, креститься тремя перстами, служить Литургию на пяти просфорах, писать имя Иисус не через одно, а через два “и”…

Возмутился даже бывший покровитель Никона “грекофил” Вонифатьев – почему патриарх ни с кем не посоветовался? Грекофобы и подавно негодовали. Неронов подал царю доклад, обвинил Никона в ереси и многочисленных грехах. Но Алексею Михайловичу сами “ревнитель благочестия” успели надоесть бесконечными дрязгами и нападками друг на друга. Никону он полностью доверял и передал челобитную на его рассмотрение. А патриарх продемонстрировал, что властитель он крутой и шутить с собой не позволит. Велел сослать Неронова в монастырь на Кубенском озере и постричь в монахи. В его защиту выступили было Аввакум и Даниил, но и они немедленно отправились в ссылки, первый в Тобольск, второй в Астрахань.

Так начался Раскол. Но на первых порах он еще не стал всенародной катастрофой. Неронова, Аввакума и Даниила никто не поддержал, о них мало кто и знал. “Память” восприняли спокойно, на Руси привыкли, что царю и патриарху виднее. А в большинстве храмов указаниям не придали особого значения, служили по-прежнему. Кто проверит в глубинке? Кому надо переучиваться, что-то менять? И где их взять, исправленные книги? Да и вообще русским было не до того. Их внимание занимали совсем другие события – надвигалась жестокая схватка с Речью Посполитой.