18. Фронда и фрондеры.

Украинцы восставали за веру и человеческие права, китайцы против завоевателей, англичане бунтовали за барыши, а французы за свои амбиции. Первый всплеск фронды угас, жизнь, вроде бы, входила в нормальную колею. Государством снова рулил Мазарини, причем не стеснялся хапать в собственный карман – приписывал себе богатые аббатства, губернаторства, пристраивал на выгодные посты многочисленную родню. Но вслед за парижскими парламентариями начали задираться принцы крови. Щедрые подачки королевы лишь разожгли их аппетиты, хотелось еще. А Конде, усмиривший столицу, совсем обнаглел. Считал себя первым лицом во Франции, наезжал на Мазарини. Устраивал скандальные выходки с королевой, даже подослал к ней своего приближенного Жерве, чтобы тот объяснился в любви. Конде принялся в открытую сговариваться с другими принцами и угрожать мятежом, если ему не окажут очередные денежные “милости” и не отдадут города в Нормандии.

Но принцы враждовали между собой, и королева тоже пустилась в интриги. Нашла общий язык с Гонди и Гастоном Орлеанским. Посулила что-нибудь отстегнуть не Конде, а им, они сразу выразили готовность поддержать Анну. Королева понадеялась, что приобрела достаточную опору, и арестовала главных крамольников, Конде, Конти и Лонгвилля. Однако аристократы расценили, что правительство намерено прижать их “свободы”, забузили по всей стране, собирали отряды. Тюренн со своей армией перешел на сторону испанцев. Прорвались к Парижу, разграбили окрестности. Правда, в разоренных городах и деревнях сами же остались без продовольствия и ушли прочь.

Для успокоения Франции Анна и Мазарини попытались использовать авторитет короля. Весь двор снялся с места, поехал по стране – в Руан, потом в Бургундию, в Аквитанию, Бордо. Французы не отказывались повиноваться юному Людовику. Там, куда он прибывал, страсти и впрямь стихали. Но едва он уезжал, волнения бурлили с новой силой. Поколесили туда-сюда и без толку вернулись в Париж. Принцы, сохранившие “верность” королеве, откровенно шантажировали ее, Гонди пришлось дать ряд аббатств и сан кардинала, Нуармутье – г. Аррас, герцогу Вандомскому адмиралтейство. Тюренна уже в который раз перекупили деньгами.

Но в общем раздрае снова возбудился Парижский парламент. Расшумелся, вспоминая прежние требования – предоставить ему такие же права, как у англичан, удалить Мазарини, расследовать “злоупотребления”. Гастон Орлеанский и Гонди, получив все возможное от королевы, решили половить рыбку и в смуте, объявили вдруг парламентариям, что готовы возглавить всех недовольных. При этом Гонди проявил себя незаурядным организатором бунтов. Сформировал целый штат платных подстрекателей. В любой момент они могли поднять и вывести на улицы чернь, воров и громил из городских трущоб.

В 1651 г. по Парижу покатились беспорядки, а разошедшиеся парламентарии отбросили всякие тормоза. Провозгласили Гастона Орлеанского наместником престола и главнокомандующим, войскам предписывалось повиноваться только ему. Мазарини успел удрать, Анна с сыном тоже засобирались уехать, но не удалось. Парижане помнили, как в прошлый раз упустили королеву и чем это обернулось. Толпы мятежников окружили дворец, ворвались вовнутрь. Людовика, уже одетого для бегства, уложили в постель под одеяло, объявили, что он спит. Ему с матерью довелось пережить несколько страшных часов. Горожане бесконечной вереницей с великим почтением на цыпочках проходили через спальню, желая посмотреть на “почивающего” короля, а под окном в это же время митинговали и орали, обсуждая, каким способом лучше казнить королеву.

Но лидеры удержали народ от крайностей. Им требовалась живая королева, которая будет подписывать нужные им указы. Она и подписывала, соглашалась на любые условия. Хотя на свободе остался Мазарини, а ума ему было не занимать. Покинув Париж, он заехал в замок, где содержались под стражей Конде, Конти и Лонгвилль. Выпустил их, униженно извинился – и не забыл свалить их арест на Гастона и Гонди. Освобожденные ринулись в столицу, и принцы немедленно перессорились между собой. Конде разругался и с парламентом, отдавшим его пост главнокомандующего Гастону. Гонди науськивал на него парижан, напоминал, как Конде подавлял их. А Мазарини обосновался в замке Брюле, установил связь с Анной и подсказывал ей, как правильнее лавировать между враждующими группировками.

Политическая грызня раздирала в это время и “благополучную” Голландию. Когда завершилась Тридцатилетняя война, глава государства, штатгальтер Вильгельм II Оранский утратил почти всякую власть. Вильгельму такое положение, разумеется, не нравилось. Вокруг него сформировалась партия офицеров-дворян, “оранжистов”, стояла за расширение полномочий штатгальтера. Но правящая партия олигархов во главе с братьями Яном и Корнелием де Виттами уступать позиций не собиралась. Обвиняла штатгальтера в стремлении к диктатуре, силилась еще больше урезать его куцые права, сокращала финансирование на военные нужды.

Добавились и разные взгляды на события в Англии. Вильгельм и оранжисты полагали, что надо поддержать Карла II. Вернувшись на трон, он будет благодарен, британцы станут надежными союзниками Голландии. Олигархи рассуждали, что выгоднее делать ставку на индепендентов и прочих сектантов – их правление усугубит развал в Англии, Нидерланды избавятся от британских конкурентов.

Раздоры дошли до того, что терпение Вильгельма Оранского иссякло, он поднял военных и совершил переворот. Захватил правительственные здания, начал было сочинять новые законы. Но ведь его противникам принадлежали промышленные предприятия, порты, верфи, корабли. Хозяева взбудоражили против “диктатуры” работников и служащих, городские магистраты – горожан. Оранский и его соратники оказались в изоляции, народ им не подчинялся. Штатгальтеру пришлось вступить в переговоры с олигархами, по сути отказаться от своих замыслов. Хотя на самом-то деле голландцы могли только мечтать о военной диктатуре, власть толстосумов оборачивалась для них нищетой и страданиями. В 1651 г. в Бриле и Мидельбурге прокатились восстания мануфактурных рабочих, доведенных до отчаяния.

Но в отношении Англии политика голландской верхушки до поры до времени себя оправдывала. На словах индепендентов похваливали и поддерживали, а в это же время беспардонно топили и захватывали корабли британцев, вытесняли их с европейских и азиатских рынков. В самой Англии промышленность заглохла, не хватало необходимых товаров, и голландцы наводнили Лондон, подминали торговлю под себя.

Новые правители страны не обращали внимания на нидерландские безобразия, им было не до того. Кромвель продолжал расправы с внутренними врагами. Через послушное “охвостье” парламента он провел закон о смертной казни для всех ирландцев, причастных к восстанию, а сам с двумя корпусами двинулся на Шотландию. Армия нового образца еще раз показала высокие боевые качества – шотландцы и ролисты собрали втрое большее войско, но их нестройное ополчение под Данбаром было разбито. Правда, Кромвель полководческими талантами не отличался. Из-за его ошибок следующие бои обернулись поражениями, и война приняла затяжной характер. Обе стороны несли суровые потери не в сражениях, а от зимних холодов и болезней. Ну а хуже всего, как обычно, приходилось мирному населению.

Шотландцы были протестантами, и Кромвель карал их более “гуманно”, чем ирландцев. Английские солдаты истребляли их не поголовно, а только взрослых мужчин. А мальчикам от от 6 до 16 лет “всего лишь” рубили правую руку, чтобы не стали мстителями за отцов. И женщин не убивали, им резали груди, чтобы не рожали новых мстителей [108]. Шотландцы осерчали, опять стекались под знамена своих предводителей. Загорелись расквитаться с врагом, вторгнуться в Англию. Но тут-то командиры Кромвеля их перехватили. Зажали возле Ворчестера, вынудили к битве и разгромили подчистую. После этого шотландское правительство и парламент запросили пощады. Карл II бежал во Францию. Его помощников, неосторожно задержавшихся в Шотландии, англичане перевешали.

Серьезных противников у Кромвеля не осталось, и он принялся еще круче закручивать гайки своей власти. Был принят “Закон о богохульстве”, по которому можно было казнить любого инакомыслящего, вводилась система надзора, ничуть не уступающая инквизиции. Хотя идеология оказывалась ширмой, за которой творились совсем не религиозные делишки. Сам Кромвель поселился в королевском дворце, без стеснения пользовался вещами покойного монарха, спал в его кровати. Нагреб себе множество богатых имений, зятя поставил наместником Ирландии. Не стеснялись обогащаться и его приближенные. Любые военные и политические победы сопровождались конфискациями земель и имущества. Вокруг них разворачивались невиданные по размаху спекуляции. Юристы сколачивали целые состояния, подводя под хищничества “законную” базу.

Но теперь-то Кромвель и его подручные стали хозяевами Англии, престиж государства отождествлялся с их собственным престижем, прибыли и убытки касались их кошельков, и они озаботились разгулом голландцев. Кромвель был в общем-то согласен договориться по-хорошему, абы прекратили разбойничать. Предложил Нидерландам заключить союз, поделить сферы влияния в колониях и на морях. Куда там! Голландцам принадлежали две трети европейского флота, и им предлагали с кем-то делиться! Ведь таким образом сводилась на нет самая заманчивая цель, морской монополии. Сводились на нет проекты оприходовать британские колонии. Генеральные Штаты отвергли союз.

Что ж, коли так, Кромвель издал “Навигационный акт”. Отныне ввоз товаров в Британию разрешался только на английских судах или на судах стран-производителей. Но у голландцев-то производилась лишь часть их товаров. Они наживались в основном на посредничестве – торговали тем, что скупали в Германии, Франции, Скандинавии, Бельгии, России. “Навигационный акт” резко перекрывал им доступ на английские рынки, и олигархи, естественно, возмутились. Потребовали отменить его, а получив отказ, объявили войну.

Они были уверены в своем подавляющем превосходстве. Казалось, что война пойдет “в одни ворота”. Британский флот за время революции уменьшился, корабли не ремонтировались, экипажи поредели. Голландские эскадры начали громить их в каждом сражении. Но у Нидерландов нашлись очень уязвимые места. “Морская империя” жила на привозном продовольствии и сырье, богатела за счет колоний и перепродажи чужих грузов. А англичане стали выдавать частным судам каперские грамоты. Отряды корсаров вышли на океанские трассы, уничтожали разбросанные по всем морям голландские суда – торговые, рыболовецкие.

Но если удавалось уцелеть в открытом море, требовалось еще и попасть в голландские порты. А британские адмиралы Монк и Блейк применили береговую блокаду. Мобилизовали массу мелких суденышек и лодок, они базировались по всем гаваням и бухточкам побережья Англии, выходили стаями в Ла-Манш и Северное море, подкарауливая суда противника возле их родных берегов. Для Нидерландов это оказалось гибельным. Мануфактуры останавливались без сырья, люди оставались без работы. Подвоз продовольствия нарушился, скакнули цены. По разным городам начались беспорядки. Голландские эскадры пытались разорвать блокаду. Разгоняли и топили лодки, а они ускользали, рассыпались и снова нападали. В 1652 г., очередной раз выйдя в море, флот попал в бурю, погибло много кораблей и 2 тыс. моряков. Кромвель не преминул раструбить, что это “знак свыше”, Бог на стороне Англии.

Ну а пока по морям гремели пушки, отправлялись на дно голландские и английские парусники, Франция все еще фрондировала. Однако Мазарини и Анна Австрийская разработали тайный план, как им вернуть утраченную власть. Людовику XIV исполнилось 14, и мать объявила его совершеннолетним. Гастон Орлеанский автоматически утратил полномочия наместника престола. В честь восшествия сына на трон Анна организовала пышные торжества. Принц Конде по своей натуре не смог обойтись без скандала. Считал, что с ним должны особо договариваться, что-нибудь отстегнуть, и вообще не явился на церемонию. Анна на этом сыграла – объявила, что он оскорбил короля. Парламент и прочие принцы, враждовавшие с Конде, дружно поддержали королеву, потребовали у него ответа.

Да как же ему, презиравшему всех вокруг, было отвечать за свои поступки? Он смертельно обиделся, вспылил, уехал на юг в свою крепость Мострон и вознамерился воевать. Связался с Испанией и Кромвелем, испанцы прислали денег и пороха. По призыву Конде забузили многие города, к нему стали стекаться дворяне, четыре полка королевских войск. Но ведь Парижский парламент и прилепившиеся к нему принцы Гастон, Гонди, Конти, уже привыкли к роли правителей Франции. Получалось, что Конде выступил не только против короля, но и против них. А юный Людовик XIV по наущению матери вдруг вызвался лично возглавить подавление мятежа.

Столичных смутьянов это нисколько не обеспокоило, и присоединяться к королю они не спешили – зачем оставлять Париж, терпеть неудобства? Но план Мазарини как раз и состоял в том, чтобы Людовик выбрался из-под опеки фрондеров. Он отправился в Пуатье, назначил там сбор войск. Туда же выехала Анна Австрийская, придворные. В распоряжении короля оказалось всего 4 тыс. солдат. Но Мазарини купил у курфюрста Бранденбурга и рейнских князей 8 тыс. немецких наемников, король с матерью сняли французские части с внешних фронтов. Из-за этого испанцы захватили Дюнкерк, Каталонию, зато Людовик получил значительные силы. Главнокомандующим был назначен талантливый Тюренн, давний соперник Конде. Прибыл и Мазарини, стал формировать правительство, а парижских политиканов послали подальше.

Тут уж Франция посыпалась в полную неразбериху. Кто стоял за короля, кто за Конде, кто за столичную власть, кто бунтовал сам по себе. Отряды фрондеров устраивали чудовищные расправы над сторонниками Людовика, чиновниками, откупщиками – их варили в котлах, сжигали, резали. Королевские солдаты вешали фрондеров, по деревням разбивали винные подвалы, опустошали курятники, охотились за женщинами. А наемники грабили и убивали всех без разбора. Им-то какая разница, на чьей стороне их жертвы?

Конде, понадеявшись на общее буйство, перешел было в наступление. Но его сбродное воинство сразу стало таять, примкнувшие дворяне и крестьяне разбегались. В апреле 1652 г. Тюренн взребезги разнес его под Тонне-Шаранте. Многие мятежные города тут же одумались, начали присягать королю. А Конде с небольшой свитой сумел улизнуть, проскакал через всю Францию и явился в Париж. Теперь вчерашние соперники сочли его ценным союзником, а легкомысленную столица уже забыла, как ссорилась с Конде, парижане устроили ему восторженную встречу. Принцы и парламент назначили себя временным правительством, Гастона вторично провозгласили наместником престола, Конде главнокомандующим.

Но к Парижу уже подтягивалась армия короля и осадила его. Завязались упорные бои за предместья. Вдобавок ко всему к столице нагрянула третья армия, Карла Лотарингского. Это был герцог без герцогства, его владения поглотила Франция, а Карл превратился в профессионального кондотьера. Собирал полки, шатался с ними с войны на войну, и сейчас предложил услуги обеим сторонам. Принцы согласились было нанять его, но пока собирали наличные, Мазарини заплатил больше, чтобы Карл ушел. Незваный союзник получил денежки, и его орда удалилась, разорив и вырезав попутные села.

Конде сколачивал воинские части из парижан, в июле решил сокрушить осаждающих внезапным ударом. Но неожиданности не получилось. Тюренн зорко следил за противником, заметил сосредоточение и стянул к опасному месту свои контингенты. Как только фрондеры пошли на вылазку, их атаковали, прижали к городским воротам. Большинство уничтожили, остатки еле-еле спаслись за стенами. В Париже начался голод. Чернь выходила из повиновения, громила богатые дома, вспыхнули пожары. А знать перегрызлась друг с другом. Дошло до драк, свиты принцев сшибались со шпагами, только в одной потасовке полегло 300 человек.

Мазарини и Людовик пришли к выводу, что настало время для других методов. Запустили слух, что король созывает парламент в Понтуазе. Парижские парламентарии переполошились – наберут кого-то других, а они останутся без теплых мест? Один за другим стали переходить к монарху. Вслед за ними зачесали в головах горожане, прислали делегатов, изъявляли покорность. Конде понял, что безнадежно проиграл, в октябре 1652 г. уехал к испанцам. А парламент в Понтуазе очутился в руках правительства и королевской армии, по сути под арестом. Людовик XIV отменил все его фрондерские постановления и продиктовал условие – парламенту дозволят вернуться в Париж только после клятвы, что “никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах”. Парижане встретили короля не менее восторженно, чем перед этим встречали мятежников. Плясали, пели – для них смута завершилась, жизнь возвращалась в нормальное русло.

Но по Франции еще бушевали очаги Фронды. В одних провинциях бунтовали губернаторы, не желающие подчиняться правительству. В других парламенты выступали против губернаторов, ширились крестьянские бунты. В Бордо обосновались английские левеллеры, сбежавшие от преследований Кромвеля, заразили своими идеями горожан, принялись строить “справедливое” общество. Причем радикальные сектанты легко сговорились с католиками-испанцами, пустили в Бордо их войска. А в Орлеане возглавила восстание дочка Гастона Орлеанского, и обстановка там царила вообще фантастическая. Предводительница создала штаб из трех “женщин-маршалов”, графинь де Монбазон, де Шатильон и де Фьеси. Шумели – если во Франции не хватает настоящих мужчин, способных постоять за “свободы”, то найдутся женщины. Командирши перемешали буйный разврат с суровой дисциплиной. Любого, заговорившего о капитуляции, пытали и вешали на крепостных стенах, стойко отражали атаки королевских полков.

Однако правительство Людовика и Мазарини чувствовало себя уже прочно, постепенно наводило порядок. По очереди давило восстания или договаривалось с мятежниками. Бордо блокировали с суши и с моря, среди голодающих жителей начались распри, в августе 1653 г. они сдались. По условиям мира рядовые граждане были прощены, а вожаков выдали для казни. Головы знатных матежников, как было принято во Франции, остались неприкосновенными. Гастон, орлеанские “амазонки” и лидеры Парижского парламента отделались ссылками. Гонди арестовали, но ненадолго – ведь он был кардиналом, и ему предоставили возможность сбежать в Италию. А Конти в знак покаяния согласился жениться на племяннице Мазарини, его просили и назначили наместником в Лангедок.

За шесть лет гражданских войн Франция по степени опустошения почти “догнала” Германию, Украину и “перегнала” Англию. На ее территории разбойничали все кому не лень – немцы, испанцы, лотарингцы. Дезертиры и демобилизованные наемники сбивались в банды. Убивали путников на дорогах, захватывали фермы и деревни, подвергали жителей пыткам, вымогая спрятанные ценности и еду. Появился особый термин “шоферы” – “крутильщики”. Они привязывали нагого человека к вертелу и поворачивали, поджаривая у очага или костра.

Крестьяне разбегались и прятались, бросая хозяйства. Аббатиса монастыря Пор-Рояль Арно писала: “Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено… Крестьяне доведены до того, что спят в лесу и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым солдатами”. Урожаи не выращивались и не убирались, страну охватил суровый голод. В некоторых районах дошло до людоедства. Добавилась эпидемия чумы. Только в Бретани и Анжу она унесла 200 тыс. жизней, потом прошлась по Лангедоку, Аквитании, Парижу. А беженцы из голодных и чумных мест, в свою очередь, умножали банды мародеров, грабили, мучили, а то и жрали соотечественников.

По оценкам исследователей, в центральных провинциях погибло 25-30 % жителей, в некоторых приходах количество могил за несколько лет возросло в 5-10 раз. В Лотарингии население сократилось на 2/3. Но находились и такие, кто воспользовался общей бедой, и как раз в 1650-х гг во Франции изменились формы землевладения. Богатые горожане ссужали разоренным крестьянам и мелким дворянам деньги, зерно. Давали под залог имущества, назначали большие проценты, а итог был однозначным. Бедняки теряли все, превращались в арендаторов на собственной земле. Середняки попадали в зависимость от богатых, а богатые – от банкиров и ростовщиков.