14. Сабли и дипломатия.

Польский король Ян Казимир заведомо не собирался о чем-либо договариваться с Хмельницким. Пересылались делегациями и обсуждали требования только для видимости. В это же время сейм санкционировал созыв посполитого рушенья, общего ополчения шляхты. А к Хмельницкому подослали шпионов, чтобы организовать заговор в его окружении. Их, правда, выявили и казнили, но сразу же открылись и боевые действия. Вишневецкий не стал ждать короля, самостоятельно вторгся на Украину. В Литве, по законам Речи Посполитой, был отдельный главнокомандующий, гетман Литовский Радзивилл. Он тоже начал операции раньше поляков, прошел по Белоруссии, отбил у повстанцев Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

Тогда и Хмельницкий издал универсал: “Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады”. 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей – Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь, с огромной добычей, теперь прикатила поживиться вся татарская орда. С неприятелем столкнулись у крепости Збараж. К Вишневецкому подтянулись еще пять магнатов с полками шляхты. Обнаружив массу казаков и крымцев, многие хотели отступать, но Вишневецкий удержал их. Построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил.

Но дисциплина в Польше оставляла желать много лучшего. Посполитое рушенье собиралось вяло. Король двинулся было к фронту, надолго останавливался, не появятся ли его подданные, проигнорировавшие призыв. А тем временем под Збаражем казаки осадили лагерь Вишневецкого. Окружили валами выше польских, втащили на них пушки, простреливали расположение. Начали придвигать свои укрепления все ближе к неприятельским. Полякам пришлось строить внутри своего пояса обороны еще один. Но казаки были привычны к земляным работам, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Панские воины вынуждены были оттягиваться назад, насыпать новые внутренние кольца. Лагерь стеснился на узком пятачке. У поляков кончалось продовольствие, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю.

Один их них пробрался через осаду, доставил письмо, что пороха хватит лишь на шесть дней, а еды нет совсем. Только тогда Ян Казимир ускорил марш к Збаражу, но население было на стороне Хмельницкого, он сразу узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу и устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам р.Стрыпа. Долина была болотистой, дожди превратили ее в месиво. Поляки навели мосты через Стрыпу, начали переправляться. А когда их разделила река, из густого тумана налетели казаки и татары.

Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: “Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших”. Да какая уж слава! В ужасе разбегались, прятались. Посол Кунаков описывал, как “на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом”. Разгром был полный, избиение поляков прервала только ночь.

Ян Казимир уже и сам решил сбежать, но канцлер Оссолинский подсказал другой выход, “отлучить татар от казаков”. Король отправил его к хану, и договориться удалось очень легко. Ислам-Гирей рассудил, что полное крушение Польши для него совсем не выгодно, этим воспользуется Россия. Между поляками и украинцами лучше сохранять неустойчивое равновесие, чтобы вмешиваться самому. По заключенному соглашению король отстегивал хану 200 тыс. талеров и невыплаченную дань за прошлые годы. А секретным пунктом орде дозволялось на обратном пути “городы и уезды повоевать”, поживиться за счет Украины. Хан вызвал Хмельницкого и потребовал немедленно замириться, иначе татары повернут оружие против него. Куда было деваться казачьему гетману?

Едва рассвело, битва возобновилась. Казаки рубили поляков на возах, в обозах, добрались до королевской кареты. Но в ставке Ислам-Гирея уже подписывался мир, и Хмельницкий, ворвавшись на коне в эпицентр побоища, остановил его. Впрочем, Зборовский договор закрепил полную победу Украины. Реестр казаков увеличивался до 40 тыс. Три воеводства, Киевское, Брацлавское и Черниговское, получали автономию: все руководящие посты передавались православным, запрещалось размещение польских войск, въезд иезуитов и евреев. Довольные казаки говорили: “Отак, ляше, по Случь наше!” Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, восстановлении православных церквей и возврате их собственности.

Но для многих украинцев примирение обернулось бедой. Татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнали тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки, пошли слухи, что он таким образом расплатился с союзниками. Однако бурная волна возмущения всплеснула и в Польше. Расшумелась та самая многочисленная шляхта, которая на войну так и не приехала, отсиделась по поместьям. Кричала, что договор унизителен для “польской чести”. Подхватили владельцы украинских земель – как им теперь хозяйничать в своих поместьях? Вмешался и Рим, папа предлагал 150 тыс. на продолжение войны. Сейм раскипятился. Королю угрожали рокошем (мятежом), договор объявляли недействительным.

И тут-то впервые подала голос Россия. В Москву прибыло посольство Чеклинского, объявить о восшествии на престол нового короля – его вдруг отправили назад “без дела”, то бишь вообще не приняли. А на сейм пожаловал русский посол Кунаков. Об обстановке в Речи Посполитой он доложил: “Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало”. Присмотрелся, разведал что к чему – и неожиданно учинил громкий скандал по поводу “умаления чести” царя. Заявил: “Даже помыслить непристойно и страшно”, что “радные паны” в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича.

“Умаление чести” по тогдашним канонам дипломатии было совсем не мелочью. Да и сам царь в ответе Яну Казимиру выговорил, будто нерадивому школьнику – дескать, тот “непристойно” назвал покойного Владислава “великим светилом христианства, просветившим весь свет”, а в мире лишь “одно светило всему, праведное солнце – Христос”. В общем, было ясно, Россия ищет повод для ссоры. А хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя. На Западе во все времена издавалось немало подобной гадости, и посол рассудил, что теперь она пригодится

На сейм приехала и украинская делегация во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Конечно, митрополит был не лучшей фигурой для отстаивания казачьих интересов, но уж какой есть, сменить предстоятеля украинской церкви Хмельницкий не мог. Он лишь напутствовал Косова предельно красноречиво: “Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре”. А в Варшаве Кунаков сразу же сошелся с Нестеренко и принялся усиленно показывать, будто ведет с ним секретные переговоры. Поляки переполошились, поспешили отправить русского посла на родину.

Но вмешательство Москвы заставило панов крепко нервничать и действовать осторожнее. Сейм все-таки утвердил Зборовский договор, хотя поляки при этом слукавили, утвердили “без внесения в сеймовую конституцию”, то есть, сохранили за собой право отменить его. Да паны и не скрывали, что считают договор позорным. Его сразу же нарушили, киевского митрополита в сенат не пустили. Зато от Хмельницкого требовали строгого исполнения условий – пусть он оставит 40 тыс. реестровых казаков, всех прочих повстанцев вернет в “хлопское” состояние, допустит хозяев вернуться в украинские поместья.

Но и казачий гетман не хотел буквально соблюдать договор. Он отчетливо видел, поляки темнят, хотят перессорить украинцев между собой. Царским послам Неронову и Богданову он уверенно заявлял – война возобновится. Хмельницкий пресекал явные безобразия, казнил 20 человек за убийство шляхтича в Киеве, издал универсал, что люди, не записанные в реестр, обязаны подчиняться законным хозяевам. Однако польская пропаганда ловко на этом сыграла – стала распространять королевский манифест, что мятежников отныне будут усмирять совместно коронные и казачьи войска. На Украине это вызвало шквал негодования, казачьи предводители отказывались повиноваться Хмельницкому.

Да и то сказать, его положение было трудным. Раньше реестр в 40 тыс. показался бы казакам недостижимой мечтой. А сейчас против поляков поднялся весь народ. Получалось, что 40 тыс. человек обретут человеческие права, а остальные снова должны смириться с положением покорных рабов. Хмельницкий лавировал, искал какой-то выход. В свой, гетманский, реестр он вместо 40 тыс. вписал 50. Добавил еще один, как бы для персонального войска сына Тимоша – 20 тыс. Придумал и новое правило, что “наймиты”, работники казака, тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Но поляки с такими нарушениями договора никогда не согласились бы.

Впрочем, мир между украинцами и их поработителями в принципе не мог быть прочным. Он начал рваться почти сразу. Землевладельцы возвращались в свои имения, а крестьяне их знать не хотели, выгоняли вон. Магнаты посылали отряды слуг, пытались смирить подданных порками и виселицами – и тут же опять восстали Волынь, Брацлавщина, их поддержала Запорожская Сечь. Королевское правительство воззвало к Хмельницкому – раз уж он возглавляет власть на Украине, пускай подавляет бунтовщиков. Но гетман эти обращения проигнорировал. Панским орудием против родного народа он быть не желал.

Хотя анархия тоже его не устраивала. Хмельницкий продумал и принялся вводить новое устройство Украины. Страну он разделил на 16 полков, полки делились на сотни. Это были как военные, так и административные единицы. В мирное время ими управляли полковники и сотники, а на войну они выставляли войсковые части и подразделения. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин. Киев был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин – казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где только можно, налаживалось его изготовление на месте.

Вокруг гетмана теперь отирались дипломаты разных стран, каждый стремился перетянуть его в свою сторону. Полякам и Риму, чтобы раздавить Украину, требовалось оторвать ее от России, Турции и Крыма. Под видом венецианского посла появился эмиссар Ватикана Вимина, уговаривал Хмельницкого воевать с Османской империей. Турецкий султан выражал готовность принять Украину в подданство, приказывал крымскому хану помогать ей. Но Ислам-Гирей не обращал внимания на распоряжения из Стамбула. Польша была ослаблена, и главную опасность он видел в усилении России. Ханские послы отправились в Варшаву и даже в Швецию, предлагали вместе ударить на “московитов”. Ислам-Гирей надеялся привлечь к войне и украинцев, чтобы поссорить их с русскими. Для поляков такие проекты были совершенно несвоевременными. Государство развалилось, куда уж с царем воевать? Но варшавские посольства зачастили в Бахчисарай, со своей стороны подталкивали хана напасть на Россию.

Украине предстояло выбирать, в какую сторону повернуть, и выбор зависел не только от Хмельницкого. На устах у простонародья была единоверная и единокровная Россия, справедливая власть царя. Богатую казачью старшину и киевское духовенство больше устроил бы другой вариант – автономия в составе Польши. Жить примерно так же, как Молдавия, Валахия или Крым в составе Турции. До поры до времени и сам Хмельницкий не терял надежды, что это возможно. Но чем дальше, тем более однозначно он убеждался: казачья православная автономия в Речи Посполитой – несбыточная химера. Католики и паны никогда не допустят ее. Оставался один путь, к России.

Сам ход событий вел Украину к сближению с ней, а правительство Алексея Михайловича было достаточно мудрым, чтобы поддерживать естественный процесс. Украина была разорена войной, множество крестьян погибло или ушло сражаться. Поля остались невспаханными и незасеянными, над страной нависла угроза голода. Спасла Москва, поставляла продукты бесплатно или продавала по дешевым ценам. Воеводы докладывали царю, что из Севска, Рыльска, Белгорода, Комарицкой волости “весь хлеб пошол в Литовскую сторону”. А Хмельницкий горячо благодарил Алексея Михайловича за то, что “велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли”.

Между тем, Польша скребла деньги, нанимала солдат, готовила в 1650 г. очередное наступление на Украину. Но в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины и с ходу объявили – поляки нарушили “вечный мир” с Россией! Потому что в Поляновском договоре 1634 г. значилось, “чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете”. Вывалили и “бесчестные книги”, привезенные из Варшавы Кунаковым. Потребовали публично сжечь тиражи, казнить авторов, издателей, а также владельцев мест, где располагались типографии.

Паны крутились, как на сковородке. Доказывали, что за книги правительство не отвечает, и по польским законам за это казнить не положено. Но русские не хуже их знали порядки в Речи Посполитой – там действовала жесткая цензура. Любые сочинения, которые королевские чиновники и духовенство сочли вредными, сурово преследовались. Насчет ошибок в царском титуле польские дипломаты возражали, что они допущены не в правительственных документах, а в обращениях и письмах частных лиц. Пушкины выслушивали, кивали и разводили руками – ну так в чем проблема? Казните этих лиц, и дело с концом. Сразу и представили перечень, кого казнить: Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского…

В сенате сидели не наивные люди, демарши с книгами и титулами они восприняли как целенаправленные придирки. А потом, поспорив и поломавшись, русские послы выдали новый сюрприз. Согласились, что так и быть, можно поладить миром. Но за это поляки должны отдать Смоленск и прочие города, отнятые у России, и приплатить полмиллиона злотых. Иначе “вечный мир” будет расторгнут… Паны были в полном трансе. Москва определенно искала войны! Планы срочно перестраивались, войска перебрасывались к русской границе. Вторжение на Украину пришлось отменить.

Но царское правительство добивалось именно этого. На самом-то деле оно не стремилось к столкновению, а только серьезно предупреждало поляков. В истории России Алексей Михайлович был одним из самых ответственных государей. Он твердо знал, что державу вверил ему Сам Господь – но Господь и спросит с него, не абстрактно, а персонально. Спросит, насколько царь обеспечивал правду среди своих подданных, как заботился о них. Война была крайним средством, когда людям придется идти на смерть и страдания. Ради помощи православным братьям они были бы оправданными. Тем не менее, царь считал войну преждевременной. Сперва надо было испробовать иные меры, вдруг их окажется достаточно?

Богдан Хмельницкий по своему складу был другим человеком. Горячим, порывистым, да и опыта у него не хватало. Он поставил на карту все и хотел, чтобы другие поступали так же. Осторожности царского правительства он не понимал, сердился. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят. Гетман любил и крепко выпить, во хмелю порой срывался, даже как-то кричал на русского посла: “А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится”. Конечно, эти слова тоже передавались в Посольский приказ, доходили до Алексея Михайловича. Но русские умели быть обидчивыми на “бесчестные словеса” только тогда, когда это требовалось. А к всплескам эмоций гетмана государь и его советники относились снисходительно. Просто делали вид, будто не знают о них.