Н.Ф.Овчинников к истории сектора: время и люди

1. На пути к философии

Вспоминая прошедшее, я думаю о начале своего пути, о горестно знаменитом теперь городе Касли, где прошло мое детство и где в 1957 г. прогремел выброс радиоактивных отходов, равный по мощности, как я прочитал ныне, десяти чернобыльских. Чаще говорят не о Каслях, но о соседнем Кыштыме, хотя мой родной город ближе к эпицентру смертоносного выброса.

В истории художественных промыслов Касли — город мастеров — известен прославленными отливками из чугуна. В 1899 г. Д.И.Менделеев специально приезжал на Южный Урал. Он имел поручение от министра финансов С.Ю.Витте ознакомиться с состоянием железного дела и дать рекомендации для увеличения производства чугуна. Вот что он писал о Каслях: «Каслинский завод, лежащий на северо-восток от Кыштымского,...давно славится своим чугунным литьем. Видал я на вставках это литье не раз, сам купил в Екатеринбурге прекрасные образцы, но то, что увидел в Кыштыме, где склад или, вернее, музей этих отливок, то превзошло все мои ожидания. Отливка тончайших медалей, ажурных блюд, бюстов, статуй так тонка и чиста, что во всех отношениях не уступает бронзовой. Есть вещи действительно превосходные...Будь эти отливки производимы во Франции или Германии, они были бы у всех и каждого на столе и популяризовали бы всевозможные, особенно древние и современные произведения скульптуры, и бронзовые изделия должны были бы уступить такому литью, как каслинское»¹⁵.

Вблизи моего города на реке Теча расположено предприятие «Маяк», загрязнившее безвозвратно когда-то удивительно чистые воды знакомой мне речки. Все начинается с детства — в памяти моей оно омрачено опасными изменениями в когда-то благодатной природе. В этой коллизии прошлого и настоящего я вижу истоки моего пути.

Летом 1941 г. я заканчивал физико-математический факультет Свердловского (ныне Уральского) Университета и тогда же началась война. Помню ощущение странности происходящего — идет война, а у нас, у студентов-выпускников, как будто ничего не изменилось — мы сдаем последние наши испытания. Я стою у доски, мне достался вопрос о теории магнетизма П.Ланжевена (1872-1946). Обращаясь к члену госкомиссии проф. Д.Д.Иваненко (1904-1994) (он в те годы жил в Свердловске и читал нам курс квантовой механики), я пытаюсь прояснить идеи французского физика, связанные с теорией диа- и парамагнетизма. Многое уже забылось, но именно этот момент госэкзаменов сохранился в памяти. Уже тогда мы знали, что Иваненко выдающийся физик, выдвинувший идею протонно-нейтронного строения ядра. Невозможно забыть чувство робости и сознание ответственности за каждое слово — ведь мне задает вопросы и слушает сам Дмитрий Дмитриевич.

Очнувшись от госэкзаменов, мы ощутили, что война все перемешала в нашей судьбе. Освобожденный от фронта в результате болезни, пережитой в юности (ограниченность подвижности суставов), я после получения диплома работал преподавателем физики в средней школе, расположенной на окраине города в местечке Малый Исток. Вскоре я был принят ст.лаборантом на кафедру физики военной Академии им. Жуковского, эвакуированной из Москвы в Свердловск. Это был самый тяжкий период войны — немцы под Сталинградом, дошли до Волги, война на нашей земле!

В холодном и голодном уральском городе появляются московские институты, потеснив в местных зданиях людей, работавших там. Вблизи с Академией им. Жуковского, как я узнаю, размещается в одном из зданий Уральского политехнического института Московский университет, переехавший из знойного Ашхабада в морозный Свердловск.

Трудно рационально выразить — какая мысль привела меня на философский факультет Московского университета. Mожет быть, это было результатом наивного представления молодого физика о назначении философии. Смутное чувство тревоги, характерное для предвоенного времени, нарастало, а будни тяжкого быта, вызванные войной, перевертывали все прежнее — устойчивость мира оказывалась иллюзией. Тогда я еще не имел понятия об экзистенциализме, но теперь могу сказать, что в моем случае Кьеркегор (1813-1855) оказался прав: истоки интереса к философии не в стремлении к знанию, к поискам причин и начал, как полагал Аристотель, но в чувстве отчаяния, порою охватывающего всего человека.

На философском факультете эвакуированного МГУ я поговорил с деканом. Это был пожилой человек — на вид за шестьдесят. Увы, я не твердо помню его фамилию, возможно Коган. Он принял меня доброжелательно и, выслушав, сказал, что хотел бы зачислить меня не просто вольнослушателем, но полноправным студентом. Но для этого он должен выяснить, могу ли я на законном основании, уже имея одно высшее образование, продолжить обучение по другой специальности.

Вскоре при встрече декан сказал, что он воспользовался приездом в Свердловск тогдашнего министра высшего образования, кажется Кафтанова, и тот сказал ему, что вообще получение второго высшего образования запрещено — необходимо сначала поработать несколько лет по своей первой специальности. Но физику, в порядке исключения, можно разрешить приобрести еще и философскую специальность. Таким образом, подкрепив свое намерение высоким авторитетом, декан зачислил меня на первый курс философского факультета МГУ.

Не оставляя работы на кафедре физики, я стал посещать лекции по истории античной философии, которые тогда читал М.А.Дынник (1896-1971). Лекции читались поздно вечером — в памяти сюрреалистическая картина: в промерзшей аудитории сидит в зимнем пальто и в шапке профессор, а перед ним четыре, пять или редко шесть продрогших студентов слушают приглушенный голос лектора (не простудить бы голос) — рассказ о милетской школе, о Пармениде, Демокрите, Платоне.

Я был зачислен на философский факультет МГУ с сентября 1942 г. В начале 43 г. удалось сдать экзамены по античной философии. Вскоре, в марте-апреле 1943 г., заговорили о возвращении университета в Москву. С чувством сожаления я внутренне прощался со своими молодыми сокурсниками. И все же — начальный импульс профессионального интереса к философским идеям уже был задан и жил во мне. Понятно, что прямых ответов на мучительные вопросы я не получил, но начинал осознавать, что дело философии скорее в организации сознания, в его собранности ради попыток понять смысл вопросов... Но, увы, продолжать философское образование не смогу — в те годы в Свердловском университете не было философского факультета.

Но произошло другое — декан предложил поехать в Москву в качестве студента философского факультета. Формальные трудности (и не малые) он обещал взять на себя, от меня требовалось только согласие. Эвако-поезд шел в Москву более недели. Теперь могу сказать, что для меня это была своеобразная эмиграция, словно я приехал в другую страну — Московию. Говорят на понятном мне языке, но все остальное совершенно другое: образ жизни и мыслей, нравы и поведение людей, законы и порядки, идущие от властей.

Друзья студенты помогли поселиться в общежитии на Стромынке. Там я прожил все пять лет моей учебы на философском факультете. Одновременно преподавал физику в средней школе № 147 на северной окраине Москвы, куда направили меня чиновники по образованию.