6. И.В.Кузнецов — зав. Сектором

В 1947 г. в институте был большой набор в аспирантуру. Но мне помнится, что в сектор, которым начал руководить И.В.Кузнецов, в этом году удалось поступить только мне. Возможно, я кого-то упустил, не запомнил. Спустя года три или четыре и в последующие годы появились новые аспиранты. А в год моего поступления я познакомился лишь с Николаем Будрейко, аспирантом Б.М.Кедрова, принятого в аспирантуру годом раньше меня. Волна интереса к философии науки тогда еще не поднялась. Более того, как мне теперь исторически открылось, заниматься философскими вопросам науки было в те годы не престижно, если не опасно. Думаю, что только отстраненность от идеологических баталий и социальных глухих потрясений позволяла наивным смельчакам стремиться к таким занятиям. Нет сомнения, что Иван Васильевич осознавал всю непростоту работы в секторе, созданном С.И.Вавиловым. Всегда серьезное выражение лица, строгий и тщательно отглаженный костюм, неторопливые и основательно аргументированные суждения — таким помнится мне его облик. Он искренне верил в систему воззрений времени и понимал непростоту происходящего. Ничего лишнего в высказываниях — только относящееся к делу. Он безвременно скончался после инфаркта в конце 1970 г. Ему еще не было шестидесяти.

Примером рискованности занятий по философии науки в то время может служить памятное мне обсуждение книги И.В.Кузнецова «Принцип соответствия в современной физике и его философское значение». Обсуждение это проходило в небольшом зале на пятом этаже института и по своему настрою напомнило мне идеологическое избиение Кедрова при обсуждении его книги «Энгельс и естествознание».

Книга И.В.Кузнецова вышла в 1948 г. В центре внимания автора связь классической и современной физики. Я прочитал эту книгу, хотя был озабочен тогда темой своей диссертации; и даже решился выступить на обсуждении. В традициях того времени перед обсуждением уже была задана установка на идеологический разнос книги. Сейчас это удивительно осознавать, но тогда считалось нормой — если обсуждается книга, то само собою понятно — книгу надо беспощадно громить. Существовал какой-то неуловимый настрой, некая ментальность, подкрепляемые мимолетными разговорами некоторых сотрудников, о которых знали: они-то понимают как надо оценивать книгу и вообще как следует думать. В данном случае известная всем установка была явно сформулирована в заранее подготовленном тексте доклада М.Шахпаронова, тогда доцента химического факультета МГУ, претендующего на роль философского арбитра.

Вспоминаю, что перед обсуждением докладчик благодарил известного тогда философа чл.-корр. АН СССР А.А.Максимова за то, что тот открыл ему, докладчику, «истинный» смысл книги. Неисправимый порок книги состоит в том, что ее автор пропагандирует идеи копенгагенской, а следовательно, идеалистической школы. Логика рассуждений критиков книги Кузнецова неотразимо проста — материалистическая философия ставит вопрос о соотношении знания и материального мира и настаивает на первичности материи. В то время как Бор, глава копенгагенской школы, а вслед за ним и Кузнецов, заняты сопоставлением классической и современной физик, а значит, остаются в области знания и, следовательно, пропагандируют идеалистическую трактовку достижений науки.

В своем выступлении, как помнится, я кратко изложил содержание книги, самоуверенно полагая, что уже само содержание убедит критиков в правоте автора книги. Но моя наивная попытка дать положительную оценку книги, как я вскоре понял, была истолкована как простительная оплошность «незрелого» ученичества.

Иван Васильевич взволнованно, но с достоинством и с присущей ему обстоятельностью отвечал на обвинения. Он разъяснял основные идеи книги и пытался показать, что замысел его работы не только не противоречит принципам марксистской философии, но скорее подтверждает их. Он указывал, в частности, на понятное и известное критикам т.н. учение об абсолютной и относительной истине. Для меня это был урок стойкости в защите своих идей. Признавая определенные упущения в книге в духе — необходимо «усилить критический настрой» и т.п., — Кузнецов убежденно защищал то, что можно назвать объективным подходом в исследованиях по философии науки.

Я не знаю, что происходило в административной кухне института после обсуждения книги, но Кузнецов был оставлен зав. сектором. Может быть, сыграла роль поддержка президента С.И.Вавилова. На обсуждении книги говорилось, что идея написать книгу о принципе соответствия была подана Вавиловым, который называл принцип соответствия «загадочным» и полагал, что именно Иван Васильевич сможет основательно исследовать философский смысл этого принципа, снимая с него ореол загадочности. Думаю, что для своего времени он убедительно реализовал замысел Вавилова.

Среди памятных мне событий будет дополнительным штрихом, характеризующим время и людей, рассказ о ситуации, связанной с книгой А.Ф.Иоффе «Основные представления современной физики», появившейся в то время. В этой ситуации для меня открылась еще одна особенность личности Ивана Васильевича. Книга Иоффе — общедоступное изложение достижений физической науки. В ней по ходу изложения автор дает краткие философские оценки (в духе марксистской философии, как он ее понимал) изложенных им законов и открытий. Можно сказать, что изданием этой книги наш выдающийся физик хотел в то идеологически смутное время — шел 1949—50 г. — написать, так сказать, охранную грамоту. Я прочел эту книгу и сказал Ивану Васильевичу, что хотел бы написать на нее рецензию. К моему удивлению, он попросил меня сделать это как можно скорее. Подготовленный мною текст, в котором я подчеркивал достоинства книги, он в сущности переработал, придав рецензии критическую направленность. Предложив мне выступить совместно, Иван Васильевич направил рецензию в журнал «Успехи физических наук», где она и была опубликована²⁰.

Если нынешний историк не дает себе труда вникнуть в конкретный анализ ситуации, то он с кажущейся убедительностью выносит приговор рецензентам — они подвергают резкой критике воззрения выдающегося физика. Однако за текстом открывалось стремление охранить автора книги от разносных обвинений. Как объяснил мне тогда Иван Васильевич, редакция физического журнала получила рукопись рецензии от А.А.Максимова, в которой Иоффе обвинялся в то время наиболее опасных для автора книги идеологических пороках. Единственный способ отказать в публикации такой «доносной» рецензии это сообщить автору, что в портфеле редакции уже есть рецензия и что редакция приняла решение к ее публикации. Я не видел рукописи рецензии Максимова, но со слов Кузнецова я знаю, что эта рецензия была и «доносной» и разносной. Вот почему редакция попросила Кузнецова, чтобы он срочно написал о книге Иоффе. В редакции понимали, что Кузнецов оценит книгу в основном положительно, хотя и представит текст не лишенный критики. Наша совместная рецензия действительно была критической — это было в духе времени. Но вдумчивое рассмотрение историка могло бы убедительно показать, что наша рецензия спасала автора книги от захлестывающих идеологических обвинений, которые содержались в рукописи рецензии Максимова, ибо мы не обвиняли автора в идеалистических пороках, но лишь призывали автора к последовательности. Я хотел бы призвать историка более внимательно прочитать хотя бы название опубликованной рецензии: «За последовательное диалектико-материалистическое освещение достижений современной физики». Обратим внимание — не «против», как это было в рукописи рецензии Максимова, а «за»! В этом существенная разница. К сожалению, этого не оценил и автор книги, высказывая недовольство нашей рецензией, — ему простительно: он не мог знать предыстории. А нынешний историк обязан проникать в конкретность описываемых им ситуаций.

Я уже заметил, вспоминая свои впечатления при обсуждении книги Кедрова «Энгельс и естествознание», что самим ходом жизни во все исторические времена формируются люди, которые, оставаясь в плену времени, имеют силы подниматься над ним. Они, в особенности в острых ситуациях, способны проявлять извечные подлинно человеческие качества — здравый смысл, знание своего дела, стремление понять и поддержать в трудных ситуациях своего ближнего. Эти качества превыше всякой идеологии. Именно это наблюдение поддерживает во мне оптимизм. Только теперь, спустя годы, я с особенной остротой осознаю, что Иван Васильевич принадлежал именно к таким редкостным людям.

Очерченная особенность человека порождает напряженность его жизни. Именно такая напряженность, как я думаю, привела его к трагическим по своим последствиям столкновениям с носителями властной идеологии. Думаю, что со временем об этом будет еще написано.

И еще: его устремленность к идеологии, вера в нее привела его однажды к досадному срыву. Это произошло на моих глазах. В 1952 г. он опубликовал статью с разносной критикой теории относительности Эйнштейна. Я, тогда еще молодой сотрудник, прочитал эту статью в рукописи. Мои попытки смягчить критику не имели успеха — в те дни Иван Васильевич, вспоминаю, был в состоянии некоей возбужденности. И хотя он, с присущим ему вниманием к любым словам собеседника, выслушал мои замечания, тем не менее, к моему сожалению, не принял их во внимание. Да и сам я в ту пору был в плену идеологических соблазнов и не мог найти убедительных аргументов. Небольшие вставки не могли изменить весь тон и всю направленность статьи. Легко было поддаться обману — идеология искусно наряжалась в научные одежды. В таких случаях отрезвление приходит не сразу. И все же наступило понимание реальной ситуации. Вскоре Кузнецов, без публичного раскаяния, выступил с ясной и убедительной оценкой знаменитой физической теории.