Л.Л.Потков Идеологические баталии в ходе становления сектора философии естествознания (по личным воспоминаниям)

Известно, что первым главным редактором журнала «Вопросы философии» был Бонифатий Михайлович Кедров. Я с ним познакомился в 1936 г., когда он был аспирантом Института органической химии Академии Наук СССР, а я — ст. лаборантом Института горючих ископаемых АН СССР (ИГИ). В то время все химические научно-исследовательские учреждения АН СССР располагались на одной территории — в нескольких рядом стоящих домах под номерами 29 и 31 на Б.Калужской улице (ныне она составляет почти начало Ленинского проспекта). В то время, о котором идет речь, все собрания — ученые советы, научные конференции, партийные, комсомольские, профсоюзные — всех этих учреждений — происходили в актовом зале на 300 мест Института общей и неорганической химии (ИОНХ) АН СССР. Чаще всего, кроме особых случаев, партийные и комсомольские собрания проводились совместно. Б.М.Кедров принадлежал к числу наиболее активных ораторов и был самым одаренным из них. Он выступал на всех партийных собраниях, в свои речи он вкладывал очень много чувств, огня и говорил, как мне казалось, весьма убедительно. Иногда у меня возникали все же вопросы, за разрешением которых я обращался к Б.М.Кедрову, естественно, после окончания собрания. Бывали случаи, когда наш разговор на чисто политические темы переходил незаметно, путем «ветвления» на различные иные области. Большей частью мы говаривали о прочитанных книгах. Порой к нам присоединялся и Н.И.Родный — приятель Б.М.Кедрова, аспирант ИГИ.

Н.И.Родный в конце 1936 г. был арестован и сослан в Воркуту. Освобожден из ссылки был лишь в 1956 г. Сначала он устроился по своей специальности в какое-то топливное учреждение. Вскоре он встретился с Б.М.Кедровым, который его «перетащил» к себе в Институт истории естествознания и техники (ИИЕТ) АН СССР, где он проявил себя в качестве талантливого методолога истории естествознания.

После защиты Б.М.Кедровым в 1936 г. диссертации «Парадокс Гиббса» на ученую степень кандидата химических наук мы с ним на несколько лет потеряли друг друга из виду. Вновь мы встретились лишь осенью 1943 г. после окончания мной вуза (1941 г.) и возвращения нас обоих с фронта и из госпиталя. Той осенью Б.М.Кедров начал серию своих выступлений о результатах собственных исследований в области философии развития и истории химии. Читал свои доклады он в том самом зале, где когда-то выступал с горячими политическими речами. Выступал он с докладами и в 1944 г. Я посещал все его доклады, очень внимательно их слушал и вдумывался в их содержание, задавал ему немало вопросов, а после окончания заседания всегда вступал в беседы с Б.М., которые нередко затягивались, так как нам обоим было интересно обсуждать поднятые в докладе проблемы. В конце 1944 г. Б.М. сообщил мне о только что организованном в системе Академии Наук СССР Институте истории естествознания (он именно так назывался, пока в него не «влили» Научный совет по истории техники в 1950-е годы).

В ИИЕ АН СССР я перешел в декабре 1944 г. В порядке перевода из ИГИ. И несмотря на то, что Б.М. работал в Институте философии , он взял надо мной «шефство» — постоянно интересовался ходом моей работы по освоению истории химии. Мы почти еженедельно беседовали о тех или иных историко-научных проблемах, явлениях, обменивались предположениями о путях решения этих проблем. Вскоре Б.М. высказал мне свое мнение о невозможности разобраться в историко-научном процессе без мысленного включения его в «ауру» процесса историко-философского. В связи с этим, говорил он, мне необходимо параллельно изучать историю философии, начав с тщательного ознакомления с историей развития человеческой мысли, а затем сосредоточиться на изучении первоисточников.

Б.М. пригласил меня на заседание, посвященное организации в Институте философии сектора по философии естествознания (начало 1946 года). В нем приняли участие академик С.И.Вавилов, который предварительно дал согласие возглавить сектор, естественно — Б.М., научные сотрудники института Ю.Г.Гейвиш (через несколько лет он выпустил книгу о философских вопросах в трудах французского физика Ланжевена), С.М.Симкин (он готовил диссертацию по философским вопросам истории геологии; диссертации он не защитил, так же как и не опубликовал свою работу). Кроме того, были приглашены физик-атомщик И.П.Селинов (он философией науки заниматься не стал, защитил диссертацию на ученую степень доктора физико-математических наук по своей специальности) и астроном А.Л.Зельманов, который впоследствии стал крупным специалистом в области теоретических и методологических проблем астрономии. Член-корреспондент АН СССР А.А.Максимов, проходя мимо, заявил, что ему некогда. Он и позднее уклонялся от работы в секторе философских проблем естествознания института, предпочитая быть «аутсайдером» с тем, чтобы иметь возможность свободно критиковать. Описываемое организационное заседание происходило в коридоре института, сидел один только С.И.Вавилов, остальные стояли (сидеть было не на чем), разговор шел только между Б.М.Кедровым и С.И.Вавиловым, прочие были лишь слушателями. Все дальнейшие взаимоотношения между Б.М.Кедровым и С.И.Вавиловым, как между заведующим сектором философских вопросов естествознания и его заместителем, происходили в здании Президиума АН СССР. В работе сектора первое время принимали участие Б.М.Кедров, Ю.Г.Гейвиш, С.М.Симкин, иногда П.П.Бондаренко, И.В.Кузнецов, М.Э.Омельяновский и я.

Кроме моей должностной работы я все оставшееся время уделял изучению истории химии и истории философии. В середине 1947 г. Б.М. предложил мне перейти из ИИЕ в аппарат возникшего тогда и возглавляемого им журнала «Вопросы философии», сказав при этом, что в редакции я скорее стану специалистом по философским вопросам естествознания. Переход, по мнению Б.М., следует осуществить и потому, что у него испортились отношения с Н.А.Фигуровским, который был тогда заместителем директора ИИЕ, а эти отношения сказывались и на мне. В декабре 1947 г. я начал работать в редакции «Вопросов философии».

Вскоре я обратил внимание на то, что принцип исключительности нашей идеологии воспринимался нашим ЦК ВКП(б) в качестве основной причины победы Советского Союза в Отечественной войне. Этим принципом исключительности руководствовались и в философии. Мне удалось понять отмеченное потому, что, поступив в редакцию, я оказался свидетелем всего происходившего на философском фронте, как тогда говорили.

Ко времени поступления в редакцию я успел тщательно проштудировать первые два тома «Истории философии», вышедших в 1941 году, перед самой войной. Я уже собирался взяться за III том этой серии, опубликованный в 1943 году и посвященный первой половине XIX века, как узнал, что он осужден за недостаточное подчеркивание тех «вещей», которые стали источником марксизма, хотя всякий непредвзятый читатель мог легко обнаружить «приспособленность» тома к идеям марксизма. Тогдашним руководителям идеологии данная приспособленность казалась весьма недостаточной. В январе 1947 года в Институте философии прошла дискуссия по незадолго перед тем вышедшей книге Г.Ф.Александрова «История западноевропейской философии» (М.-Л., 1946, 513 с.). Дискуссию ЦК ВКП(б) оценил как неудовлетворительную и предложил провести новую. Она прошла в июне 1947 года. Ее стенограмма составила первый номер журнала «Вопросы философии». Большинство выступавших на ней рассуждало преимущественно на идеолого-политические темы и весьма недостаточно ставило и решало вопросы, касающиеся методологии историко-философского исследования. Очень много внимания было уделено критике немарксистских концепций, а так как их было подавляющее большинство, то выходило, что марксизм — нечто исключительное, единственное, что может спасти мир от гибели. Его роль оказалась мессиански направленной. В то время мессианизм политики большевистской партии мной не осознавался, хотя в течение двух лет до войны я занимался историей христианства, борьбы разных течений внутри него, борьбы христианства с исламом. Я тогда интересовался не только идеологической стороной этой борьбы, но и политической. Казалось бы, аналогия мне напрашивалась, но я был в значительной мере в плену у господствующей пропаганды. Только после XX съезда партии мне пришла мысль относительно возможности такого рода аналогии. Но и тогда я не решался ее высказать.

Вернусь к дискуссии лета 1947 года. После ряда выступлений произнес речь А.А.Жданов, которая предопределила все дальнейшие выступления и решения всего этого «консилиума». Он сказал, что научной, иначе говоря марксистской, история философии может быть только в том случае, когда будет показано, что она «является историей зарождения, возникновения и развития научного материалистического мировоззрения и его законов»²¹. И это якобы не было осуществлено в книге Г.Ф.Александрова, хотя он буквально «из кожи лез», чтобы достичь данной цели. На основе рекомендации А.А.Жданова было решено начать подготовку многотомного произведения, текст которого исходил бы из принципов, выдвинутых на данной дискуссии. Решение было реализовано в шеститомном «труде» «История философии», вышедшем в свет в 1957-1965 годах. В нем процесс развития философской мысли был представлен в совершенно искаженном виде. Даже произведения тех философов, которые признавались в качестве материалистических или тяготевших к материализму, были приспособлены к выдвинутой концепции. В «труд» были включены изложения весьма значительного числа авторов, которые никакого отношения к философии не имели. Вместе с тем было обойдено множество имен только вследствие их принадлежности к идеализму, несмотря на то, что их произведения сыграли весьма существенную роль в истории философской мысли. Данный «труд», таким образом, представлял собой один из серьезнейших средств изоляции нашего общества от мировой философии.

В 1948 году (точную дату не помню) кандидат философских наук П.Е.Вышинский (однофамилец А.Я.Вышинского) выступил в Институте философии с докладом о борьбе с космополитизмом в национальном вопросе. В дискуссии по докладу участвовал тогдашний аспирант института В.С.Библер. Он изложил всем хорошо известные взгляды по национальному вопросу Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина (последнего по его работам 1912 и 1929 годов). Хотя В.С.Библер ничуть не отклонился от концепции марксизма-ленинизма относительно рассматриваемого вопроса, его выступление было резко осуждено и на семинаре и , особенно, на партийной собрании. Его исключили из партии «за идеологическое растление молодежи» (данная формулировка была предложена Г.Ф.Александровым, тогдашним директором Института философии). Затем последовало исключение из аспирантуры. Не сумев нигде устроиться в Москве на работу или в аспирантуру, В.С.Библер уехал в Душанбе, где проработал девять лет, оттуда уехал благодаря наступившей «оттепели». Длительная кампания борьбы с космополитизмом вызвала множество искажений в работах по истории философии, истории науки и техники, истории художественной литературы, истории искусства.

Одним из первых случаев такого рода в области истории философии и истории науки был «процесс», связанный с книгой Б.М.Кедрова «Энгельс и естествознание» (М., 1947). Автор ее стремился раскрыть и по-своему истолковать многие конспективные записи, краткие заметки Ф.Энгельса, относившиеся к истории наук о природе и их философскому осмыслению. Некоторые рассуждения Б.М.Кедрова в этой книге, как мне кажется, не потеряли своего значения и сейчас, а тогда они были весьма полезными. Его оппонентом выступил А.А.Максимов, который сразу же после завершения рукописи данной книги получил ее от автора для ознакомления и высказывания замечаний по ней. А.А.Максимов, однако, вернул ее автору через два месяца со словами, что он якобы не смог ее прочитать, так как у него болели глаза. На другой же день после выхода книги в свет в официозе ЦК ВКП(б) газете «Культура и жизнь» от 31 декабря 1947 года на стр. 3‑4 была опубликована разгромная рецензия на нее за подписью А.А.Максимова. Значит, он рецензию подготовил именно по рукописи и заранее направил ее в редакцию газеты. Рецензент ругал книгу прежде всего за то, что она была построена по логическому, а не историческому, т.е. классовому принципу, как тогда требовалось. Здесь упускалось из вида, что и «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы», которые Б.М.Кедров обсуждал, были построены именно по логическому принципу. А.А.Максимов на с. 3 пишет «...Б.М.Кедров разбивает воззрения Лавуазье на количественный метод и на учение о флогистоне. Но известно, что еще до Лавуазье и количественный метод и некоторые возражения против флогистиков были выдвинуты Ломоносовым», а о них Б.Кедров умалчивает.

В своей книге «Очерки по истории борьбы за материализм в русском естествознании» (М.1947) А.А.Максимов посвятил главу М.В.Ломоносову (с. 25-65), но в ней автор явно не может отличить принципы натурфилософии от принципов естествознания, проявляет полное незнание и непонимание хода развития и того и другого. Следует подчеркнуть, что А.А.Максимов не знал того, что Ломоносов как и все его современники и тем более предшественники всю жизнь оставался правоверным флогистиком и что в вопросе о количественном методе он не выходил за пределы натурфилософии²². Незнание, как известно, не снимает ответственности и вины за ложный донос, ибо рецензия в «Культуре и жизнь» представляла собой именно политический донос.

Никакие возражения Б.М.Кедрова, произнесенные им на партсобрании, не были по существу даже выслушаны и потому не были приняты во внимание. Ведущим партсобрание и выступавшим важно было только проявить «политическую бдительность», чем и заработать политический престиж. «Замалчивание» достижений Ломоносова было главным пунктом, хотя далеко не единственным, против Б.М.Кедрова, которому инкриминировали лидерство в проведении идей космополитизма в области философии. За это лидерство по предложению А.А.Максимова, поддержанного М.Б.Митиным, Г.Ф.Александровым, Ф.В.Константиновым и некоторыми другими, партсобрание вынесло Б.М.Кедрову строгий выговор с предупреждением и занесением в личное дело. Было предложено также освободить его от постов главного редактора журнала «Вопросы философии» и заместителя директора Института философии, что и было осуществлено незамедлительно.

На другой день после описанного партийного собрания (кстати сказать, оно длилось много часов) Б.М.Кедров «вытащил» меня в коридор из помещения редакции и, сообщив мне, что моя персона обсуждалась на партбюро и там подумывают о каких-то карах относительно меня, предложил немедленно подать заявление об уходе, иначе мне грозило как минимум партийное взыскание, а возможно, и исключение из партии, что тогда для гуманитария означало служебную смерть. Я, конечно, немедленно (3 марта 1949 года) последовал его совету и меня не стали «догонять».

Вернусь к началу, к моменту моего поступления в редакцию, то есть к 1 декабря 1947 года. Редакция первоначально помещалась на пятом этаже дома 14 по Волхонке в большой комнате против лифта (в 70-е годы ее разделили на две). Почти весь пятый этаж тогда занимал Институт философии, на остальных этажах размещались едва ли не все другие учреждения по общественным наукам Академии наук СССР и издательство АН СССР. Близость института и редакции была в то время не только пространственной. Она проявлялась и в том, что они жили общей идеологической, исследовательской и политической жизнью. Сотрудники редакции журнала принимали самое непосредственное и активное участие в работе семинаров (секторов) института, не говоря уже о том, что у них были общими партийная и профсоюзная организации. Надо подчеркнуть и то, что главный редактор журнала был одновременно заместителем директора института и фактически к тому же руководил одним из подразделений института — сектором философии естествознания.

Первое дело, «свалившееся» на меня в редакции, заключалось в очень сложной задаче, связанной с подготовкой к изданию большой, серьезной и очень интересной статьи, объемом в три авторских листа — статьи М.А.Маркова «О природе физического знания». Правда, основную роль по ее редактированию сыграл сам Б.М.Кедров, но и на мою долю оставалось немало работы. Прежде, чем всерьез обратиться к редактированию статьи, Б.М.Кедров и я обстоятельно с ней ознакомились и подготовили ряд предложений и вопросов автору. Б.М.Кедров пригласил автора и меня к себе домой (в 1-й Зачатьевский переулок в коммунальную квартиру). М.А.Марков в этот день был занят весь день и потому мы собрались лишь в десять часов вечера и проговорили до трех часов утра. Разошлись мы вполне удовлетворенными. Автор после этой беседы учел высказанные ему замечания и более обстоятельно развил ряд положений, которые могли быть ложно истолкованы. Впрочем, ложное истолкование все-таки произошло, но об этом ниже.

К работе над названной статьей тесно примыкало участие в дискуссии по поводу рукописи монографии того же М.А.Маркова «О микромире», объемом в 20 авторских листов, которая проводилась 9 и 23 января 1948 года на семинаре Физического института Академии наук СССР. В книге более развернуто рассматривались те же теоретико-познавательные вопросы, что и в статье «О природе физического знания». Но автор оставил пока в стороне обстоятельный анализ статистического характера элементарных физических процессов. Автор решил подумать также над проблемой причинности применительно к данной области. В монографии (более кратко и в статье) он поставил проблему субъекта-объекта исследования, выражавшейся в проблеме «микромир-прибор-человек». Автор очень большое место уделил и проблеме соотношения наглядных представлений и абстрактного мышления. В обсуждении приняли участие физики, ставшие впоследствии крупными учеными — Д.И.Блохинцев, В.Л.Гинзбург, С.Э.Хайкин, а также философы Б.М.Кедров и И.В.Кузнецов²³.

Публикация статьи М.А.Маркова вызвала буквально погромную статью-налет, автором которой был все тот же А.А.Максимов²⁴. Эту статью отличает не столько незнание предмета, как было у него с Ломоносовым, сколько сознательное извращение положений, выдвинутых М.А.Марковым, приписывание ему тех идей, которые он не формулировал и от которых был весьма далек, но идей, которые были весьма удобны для критики. На эти извращения обратили внимание ряд авторов, в том числе Д.И.Блохинцев, М.В.Волькенштейн, М.Г.Веселов и другие. Подмена понятий была видна не только выдающимся специалистам, о которых я только что упомянул, но и просто лицам хорошо знающим вузовский курс физики. На несведущих же в физике партийных боссов выступление А.А.Максимова произвело желаемое для него впечатление.

А.А.Максимов набросился²⁵ и на теорию относительности А.Эйнштейна. Его подход к данной теории был по существу аналогичным тому, который он использовал в своей «критике» квантовой механики и ее интерпретации М.А.Марковым. А.А.Максимов приписывал теории относительности принципы философского релятивизма, ей абсолютно не свойственные, а затем применял к ней критические доводы как к субъективистской концепции. В своей «критике» теории относительности А.Эйнштейна дошел до отрицания принципа относительности Галилея. У А.А.Максимова в его критике квантовой механики и теории относительности нашлись сторонники и последователи. Изложенное, касающееся критики квантовой механики и теории относительности, было по существу «артиллерийской подготовкой» перед готовившимся генеральным сражением против теоретической физики. К счастью, эта акция против физики сорвалась. Как мне сказал Б.М.Кедров, С.И.Вавилов сумел убедить Сталина в том, что на квантовой физике и теории относительности зиждется возможность создания атомного оружия. Только это спасло физику от судьбы, подобной той, которая постигла генетику. Но из-за серии статей А.А.Максимова М.А.Марков уничтожил рукопись своей книги и перестал заниматься философскими и методологическими проблемами физики.