4. Парадоксы времени

Так начинались дни моего пребывания в аспирантуре сектора. Лавиной накатывались обязанности и негаданные проблемы. Время сгущалось — обязательные семинары, подготовка к кандидатским экзаменам, попытки осмыслить избранную тему — понятия массы и энергии в современной физике. И, конечно же, преподавание — физики, а затем и философии.

Вот как это случилось — судьба еще раз приводит меня к встрече с Белецким на факультете, куда я иногда заглядывал. Я сталкиваюсь с парадоксом, затрагивающим одного лишь меня. «Куда поступили? Жаль что не к нам» — так помнятся мне его первые реплики, когда он увидел меня просто в коридоре факультета — нравы были просты (можно и без кабинетов!). Подумал про себя — «это же зависело от Вас». Но тут же Белецкий, не давая мне сообразить, что ему ответить, предлагает мне преподавание философии на физическом факультете МГУ по совместительству с аспирантурой. Я согласился — это уплотнило мое время до предела.

А парадокс в том, что внутренне не принимая оценку Белецким предшествующей философской мысли, я иначе не представлял и ныне не могу иначе представить преподавание философии как освоение классической философии. Тогда я не осознал парадоксальность ситуации. Скорее, как помню, я молчаливо удивился независимости личности Белецкого, который вопреки сложившейся практики предложил преподавание марксистской философии не члену партии. Так, как говорят, с легкой, а я бы сказал в данном случае с твердой, руки Белецкого я, еще будучи аспирантом, начал преподавание философии на физическом факультете с 1948 г. и продолжал преподавать (по совместительству) до 1960 г., когда на некоторое время особым постановлением министерства работа по совместительству была запрещена. Позднее все вернулось «на круги своя». Совместительство было восстановлено. Меня пригласили, после защиты докторской диссертации, преподавать (также по совместительству) на философском факультете МГУ. Я преподавал там с 1966 по 1970 гг.

Я не буду описывать события от меня не зависящие, которые вынуждали меня оставить не только преподавание, но и Институт философии. Это детективная история — тут необходим особый разговор. Словом, с января 1971 г. по приглашению Б.М.Кедрова я перешел из Института философии на основную работу в Институт истории естествознания и техники РАН. Можно сказать, что я проработал в секторе «Философия естествознания» чуть более 23 лет, совмещая в эти годы основную работу с преподаванием. Что касается преподавания философии, то к 70 г. обнаружился мой порок, как донесли всезнающие органы, что я будто бы хранил дома книгу Н.Бердяева и мог ведь преподать идеи этого идеалиста своим студентам. Об этом мне сказал высокий чиновник отдела науки ЦК, куда привели меня Б.М.Кедров и парторг Института Истории естествознания техники.

Три года, проведенные в аспирантуре Института философии, а затем и долгое время работы в секторе (после окончания аспирантуры я сразу же был зачислен сотрудником) были для меня временем испытаний моих возможностей, временем удач и провалов, временем прояснения волнующих проблем и время возвратов к состоянию отчаяния. Философия сама по себе не избавляет от состояния безысходности, но, по словам Боэция, может дать утешение. Мне трудно описывать картину столкновений добра и зла, часто воплощенную в поступках знакомых людей: подробности пережитого уходят из памяти, а сохранившееся может дать одностороннее представление о пережитом и о ситуации тех лет — люди еще живы и каждый может оценить события по-своему. И все же многое помнится и порою возникают картины прошедшего. Но лучше я попытаюсь вспомнить о людях, с которыми меня сводила жизнь того времени, и прежде всего о тех, кто так или иначе оказал на меня влияние. Тем более, что именно люди, с которыми мы общаемся, — дружим или расходимся — определяют наполненность нашего существования.

Вспоминаю технические условия работы. Весь Институт философии занимал пять или шесть комнат на пятом этаже большого здания, включая комнаты дирекции, бухгалтерии и вспомогательных служб. Сектор «Философии естествознания» помещался за одним однотумбовым столом в большой комнате — каждому сектору по столу. Но рядом была библиотека, где можно было получить необходимую книгу. Парадоксально, но теснота помещения создавала возможность непосредственного общения — а это было благом. В заставленной столами комнате я непроизвольно имел возможность встречаться и разговаривать с известным уже тогда психологом С.Л.Рубинштейном, избранным в 1943 г. чл. корр. АН СССР. По господствующим тогда представлениям психология числилась в ранге естественных наук. В то время в системе большой Академии не было института психологии. Насколько я могу помнить, ко времени моего поступления в аспирантуру в Институте философии уже был создан сектор психологии, заведующим которого стал Рубинштейн. Но я могу предполагать, что, создавая сектор «Философии естествознания» в конце войны, С.И.Вавилов пригласил в качестве сотрудника сектора Рубинштейна, поскольку, как я уже заметил, психология числилась тогда в разряде естественных наук. И только позднее, возможно к 1946 году, выделился сектор психологии, который имел стол в той же комнате. Я не очень вникал в подробности структурных подразделений института и потому первоначально у меня создалось впечатление, что психологи являются сотрудниками нашего сектора. Так или иначе, главное было в том, что теснота — нет худа без добра — позволяла мне общаться не только с Рубинштейном, но и с всемирно известной Н.Н.Ладыгиной-Котс, написавшей удивительную книгу «Дитя шимпанзе и дитя человека». Вспоминаю, что в те годы зоопсихология, в которой она была специалистом, находилась под подозрением — не то как недонаука, не то как псевдонаука. Способствуя приему Ладыгиной-Котс в Институт философии, Рубинштейн смог тогда, в 1947 г., до начала всеохватывающей борьбы с космополитизмом, взять зоопсихолога под свое покровительство.