3. Принцип соответствия в контексте современных историко-научных исследований

Представление о механизме преемственности в развитии знания имеет серьезное методологическое значение как для работы философа, так и для историка науки. Этим определяется важность специального анализа принципа соответствия и его интерпретаций в различных контекстах интересов методологии, философии науки и историко-научных исследований.

Общенаучное и методологическое значение принципа соответствия связано с указанием на возможность находить рациональное объяснение тому факту, что с появлением новых теоретических постулатов действие физических законов, установленных старыми теориями, не отменяется. Именно эту сторону дела подчеркнул в свое время И.В.Кузнецов, в трудах которого принцип соответствия получил наиболее широкое философское толкование. Обобщающая формулировка, предложенная им, звучала так: «Теории, справедливость которых была экспериментально установлена для определенной группы явлений, с появлением новых теорий не отбрасываются, но сохраняют свое значение для прежней области явлений как предельная форма и частный случай новых теорий. Выводы новых теорий в той области, где была справедлива старая «классическая» теория, переходят в выводы классической теории. Математический аппарат новой теории, содержащий некоторый характеристический параметр, значения которого различны в старой и новой области явлений, при надлежащем значении характеристического параметра переходит в математический аппарат старой теории»²⁴¹.

С момента появления книги И.В.Кузнецова в 1948 г. началось довольно активное критическое обсуждение высказанных им идей в нашей отечественной литературе. В этих дискуссиях встречался и «идеологический хлам», к которому можно отнести обсуждение книги в Институте философии в 1950 г., были и серьезные размышления, интересные попытки продолжить и углубить понимание поднятой темы. История этих поисков весьма содержательно и подробно рассмотрена Н.Ф.Овчинниковым²⁴².

Мы же остановимся только на одной возможной «точке» критического анализа принципа соответствия, имеющей, впрочем, принципиальное значение. Некоторые зарубежные авторы — философы и историки науки — высказали ряд серьезных аргументов, ставящих под сомнение положение, что принцип соответствия представляет закономерность исторического развития науки. Суть этой аргументации в следующем: при возникновении новых теорий понятия и уравнения старых теорий настолько переосмысляются, что, строго говоря, эти переосмысленные понятия уже не могут считаться принадлежащими прошлому. Поэтому история науки представляет процесс рождения и жизни все новых и новых теорий, ниспровергающих и отрицающих теории прошлого. Видеть же историю развития науки через призму принципа соответствия — значит стоять на точке зрения кумулятивизма.

Так, например, П.Фейерабенд рассуждал следующим образом: допустим, что Т — старая теория, а Т₁ — новая теория, приходящая ей на смену, и Д — эмпирическая область, где подтверждаются и Т, и Т₁. Можно ли утверждать, что наличие эмпирической области Д свидетельствует о том, что Т₁ «переходит» в Т и что Т является «логическим следствием» Т₁? Для обсуждения этого вопроса Фейерабенд приводит следующий пример из истории физики. Аристотелевская теория движения опиралась на представление о том, что движение есть процесс, возникающий из непрерывного действия источника движения (силы). Это подтверждалось широко известными фактами. Однако она не объясняла, скажем, движения камня, брошенного рукой. Начальное предположение было со временем дополнено теорией стимула («импетуса»), согласно которой рука сообщает стимул к движению, и после того, как камень отрывается от бросившей его руки, он продолжает движение под действием сообщенного стимула. Стимул постепенно расходуется на преодоление сопротивления среды, и когда он станет равным нулю, камень упадет на землю. Отсюда следовало, что в безвоздушном пространстве стимул тела остается постоянным. Последнее утверждение экспериментально неотличимо от закона инерции механики Ньютона. Заметим, однако, следующее: теория стимула утверждает, что существует некая сила, ответственная за прямолинейное равномерное движение тела, а классическая механика — наличие такой силы отрицает в принципе. И поэтому теория стимула и классическая механика — несовместимы и несоизмеримы, следовательно, нельзя утверждать, что одна «переходит» в другую²⁴³.

Т.Кун также подчеркивал, что «выведение» старой теории (Т) из новой (Т₁) неправомерно с точки зрения адекватности изображения историко-научного процесса. В принципе возможно «выведение» законов ньютоновой механики из законов релятивистской механики, однако эти выведенные законы не могут быть, строго говоря, названы «законами Ньютона». Кун показал, что физическое содержание эйнштейновских понятий существенно отличается от содержания ньютоновых понятий, хотя называются они одинаково²⁴⁴.

Итак, как же разобраться в этом активно ведущемся споре?

Целесообразно начать со строгого различения, с одной стороны, современной теоретической системы знаний и связей внутри этой системы, а с другой — исторического процесса развития или смены теорий (систем знания), связей и переходов в этом процессе. Включение в логическую связь различных знаний (приведение их в систему) отнюдь не обязательно означает наличие эквивалентных генетических связей.

Было бы серьезной ошибкой, рассматривая логическую последовательность в изложении и обосновании современных концепций, просто проецировать эту последовательность на прошлое, постулируя там наличие тех же логических элементов, но во временной последовательности. Однако тенденция рассмотрения исторических событий науки через призму логики обоснования современной теории существует и даже более того — довольно обычна и традиционна.

В связи с этим интересно вспомнить весьма поучительное исследование Дж.Холтона, посвященное анализу роли эксперимента Майкельсона-Морли в процессе создания теории относительности Эйнштейном²⁴⁵.

В 1954 г. некий Ф.Давенпорт (исторический факультет Монмаутского колледжа, штат Иллинойс) обратился к Эйнштейну с письмом и попросил прямо ответить на вопрос, помог ли ему чем-либо опыт Майкельсона. В своем ответном письме, которое теперь достаточно широко известно, Эйнштейн высоко оценивает значимость эксперимента Майкельсона для развития науки вообще, но недвусмысленно указывает: «Когда я развивал свою теорию, результат Майкельсона не оказал на меня заметного влияния. Я даже не могу припомнить, знал ли я о нем вообще, когда я писал свою первую работу по специальной теории относительности»²⁴⁶.

Интересно выяснить, замечает Холтон, почему же мнения других авторов — философов и историков науки — так сильно отличаются от мнения самого Эйнштейна? В чем причина удивительного их единомыслия в отношении предполагаемой генетической роли опыта Майкельсона?

С точки зрения Дж.Холтона, представление о том, что рождение новой теории происходит в качестве ответа на загадочные эмпирические открытия — это, попросту говоря, соблазнительный порядок изложения истории науки. Почему же этот порядок кажется столь соблазнительным? Следует ясно видеть дидактические цели, которые свойственны большинству историко-научных выступлений и историко-научным экскурсам в учебниках. Для воспитания молодого поколения ученых имеет очень большое значение ясное, недвусмысленное, индуктивное аргументирование в пользу совершившегося научного открытия. Отсюда и возникает большая вероятность того, что изложение историко-научных событий будет подчеркивать генетическую связь, ведущую от эксперимента к теории. Холтон замечает, что могут присутствовать и другие мотивы — например, сократить в своем изображении период сомнений научного сообщества, который последовал за публикацией Эйнштейна 1905 года.

Сами участники исторических событий — Майкельсон и Эйнштейн — вовсе не придавали проведенному эксперименту того значения, которое было ему приписано общественным мнением. Майкельсон первоначально назвал свой опыт просто «неудачей», а Эйнштейн считал его влияние на себя «косвенным».

Однако для тех, кто строит логико-методологические модели научного развития, характерна та или иная абсолютизация процесса научного познания. В данном случае — «желание видеть теорию в виде логически завершенной структуры, возникающей из эмпирических наблюдений, в конце концов заставляет их принять предполагаемую историческую последовательность на пути, ведущем к открытию»²⁴⁷.

С нашей точки зрения, как отмечалось выше, следует различать знания в момент их реального исторического формирования и — в процессе их существования в рамках последующих теоретических систем. Будем различать эксперимент Майкельсона как реально происходившее событие в 1880 г. и «эксперимент Майкельсона», который является элементом современной теории относительности. Аналогично этому следует различать механику Ньютона как историко-научное явление и «ньютонову механику» как способ существования некоторого круга знаний в рамках современной научной культуры. Трансформация исходной системы знания в процессе трансляции, в переходе из века в век представляет собой неизбежный результат и выражение особого процесса — культурной ассимиляции.

Наука постоянно «переписывает» свое прошлое, включая его в новые и новые теоретические системы; она постоянно занята поисками и установлением связей и переходов между различными отделами имеющихся знаний. В этом процессе «переписывания» наука создает непрерывность своего развития, как бы созидает континуум своей эволюции, которую подчас ошибочно принимают за реальный ход истории. Именно поэтому так своеобразна и трудна задача современного историка науки, который хочет знать, «как на самом деле было», постичь и описать не ньютонову механику, а механику Ньютона. Можно сказать, что историку мешает прежде всего его собственная компетентность в современной науке.

Постараемся на простом примере рассмотреть некоторые моменты трансформации исходного знания в процессе последующего научного развития. Вспомним в связи с этим описанную в работе И.В.Кузнецова историю закона Бойля о соотношении объема и давления газа²⁴⁸.

Около 1660 г. Бойль экспериментально установил закон, согласно которому при постоянной температуре объем и давление газа связаны соотношением PV=const. Уже в XVIII в. было замечено, что при известных условиях, например вблизи точки конденсации, когда давление газа приближается к упругости насыщенного пара, закон Бойля оказывается неприложимым. Физики пришли в связи с этим к выводу, что отступления от закона Бойля — это признак того, что газ близок к точке сгущения²⁴⁹.

Потом обнаружились и другие отклонения. В 1827 г. Депре устанавливает, что различные газы при равном давлении сжимаются неодинаково. Наконец в 1847 г. Реньо провел серию точных опытов и показал, что зависимость давления газа от объема на самом деле достаточно запутанная.

Но и тогда физики не отказались от закона Бойля. Вот как писал об этом Д. И. Менделеев: «Когда оказалось... что Бойль—Мариоттом закон не строго применим к газам, даже и к таким постоянным, как водород и азот, тогда стало укрепляться мнение о том, что названный закон строго применяется только к предельному, весьма разреженному состоянию, когда газы наиболее далеки от перехода в жидкое состояние. Тогда составилось и затем укрепилось понятие о так называемом совершенном газе, в совершенстве следующем как закону Мариотта, так и закону Гей-Люссака. Это понятие положено в основание современного учения о газах и не подвергалось до сих пор, сколько мне известно, ни однажды никакому сомнению»²⁵⁰. Иначе говоря, обнаружив, что закон Бойля не выполняется практически, физики стали говорить, что он приложим к «идеальным газам». Закон Бойля — это закон для «идеальных газов».

В чем же причина такого глубокого «консерватизма» физиков, не желающих отринуть установленный закон, хотя масса точных экспериментов не подтверждала его?

Несомненно, рано или поздно научная теория сталкивается с контраргументами — эмпирическими явлениями, которые в сущности ей противоречат. Однако физики не торопятся расстаться с «опровергнутой» теорией. Например, в рассмотренном случае было построено такое представление об объекте (онтологическая модель), согласно которому закон Бойля оказывается истинным для некоторого предельного случая — для так называемых «идеальных газов». Поведение Реньо, обнаружившего веские контрпримеры, но тем не менее не отбросившего с ходу «неверный» закон, — это стратегия поведения серьезного ученого. Наконец, новые представления о газах, построенные в результате работ Д.И.Менделеева и других, были совмещены со старыми, и закон Бойля не был отброшен как ложный, но включен в систему новых понятийных представлений.

Но тот ли это закон Бойля, который был установлен в 1600 г.? Строго говоря, — нет, ибо закон Бойля 1660 г. не предполагал никаких «идеальных газов». Закон Бойля после трудов Реньо, Менделеева и других — это новый закон, потому что переосмыслена его отнесенность к объекту. Можно даже сказать, что два закона Бойля — это два высказывания, у которых совпадают только «предикаты», но «субъекты» высказывания разные.

Ходячее мнение гласит, что классическая механика верна (истинна) при пренебрежении релятивистскими эффектами. Так утверждают: соблюдение ограничивающих условий показывает только, что теория Ньютона совершенно справедлива, но не абсолютно, а лишь в некоторой ограниченной области. Критика прежней теории в физике — это всего-навсего критика «притязаний» теории на применение без ограничений²⁵¹.

Но дело обстоит не так просто. Если суждение меняется только в том смысле, что в нем появилось ограничение или условие, при котором высказывание становится справедливым, то означает ли это, строго говоря, что само высказывание не изменилось? Допустим, имеется суждение: «Библиотека К. насчитывает четыре тысячи томов». Потом появляется другое: «Библиотека К. насчитывает четыре тысячи томов... если не считать художественной литературы». Означает ли эта поправка, что изменилась только «сфера применимости» данного суждения, а не само суждение?

Получается так, что хотя с историко-научной точки зрения мы должны признать, что Т (старая теория) и Т₁ (приходящая на смену, новая теория) — действительно разные теории, однако разумная стратегия поведения ученого состоит в том, чтобы тем не менее найти переход от Т₁ к Т, т.е. ассимилировать исходное знание. Приемы и методы ассимиляции (принятия) старой теории (Т) в новую (Т₁) различны. Принцип соответствия является среди них одним из важнейших. Разумность прежней точки зрения объясняется на базе онтологических представлений новой теории. Этот принцип ведет к такому переосмыслению и переформулированию старой теории, при котором она находит свою «область применимости» в рамках новой — хотя бы как «предельный» или «вырожденный» случай.

Ученый (а не историк науки!) реализует принцип соответствия путем преобразования и переписывания старой теории Т на основе современной теории Т₁ в реконструированную теорию Т'. Если Т «несоизмерима» с Т₁, то Т' хорошо интерпретируется как предельный или частный случай Т₁. Тем самым принцип соответствия выступает как методологическая установка современной науки, вытекающая из присущего ей идеала единства знания.

Принцип соответствия упорядочивает представления прежних эпох и объясняет их правомерность с точки зрения истины. Но можно ли на этом основании утверждать, что принцип соответствия выступает и как принцип историко-научной реконструкции? Вообще говоря, принципы ассимиляции прошлого по своим гносеологическим функциям могут быть сопоставлены с географической картой. Формирование Карты Мира — это синтез знаний о Земле, полученных разными исследователями в различных условиях и в разное время. Здесь есть и процесс упорядочивания, систематизации знаний, добытых в разное время, здесь возникают и проблемы, связанные со «стыковкой» и переводом на общий язык знаний, полученных в разных контекстах. Принцип соответствия в сущности и демонстрирует, что разные знания могут поместиться на одной «карте науки» — упорядочивает, например, отношения между квантовой механикой и ньютоновой, хотя для этого необходимо прежде превратить механику Ньютона — в ньютонову механику, т.е. необходимо определенное переписывание первой, скажем, на языке новой математики (соответствие между квантовой и классической механикой получается лишь тогда, когда уравнения последней переписаны в гамильтоновой форме).

Однако как Карта Мира не может помочь в объяснении формирования, скажем, древних карт первобытных племен или того, как строились древнегреческие «обозрения земли» (periodoV ghV) логографами, точно так же принцип соответствия не может помочь в реконструкции онтологических моделей теорий, ставших достоянием прошлого.

Очевидно, что любой современный ученый мыслит в рамках определенной системы нормативов, к числу которых принадлежит и такой мощный методологический принцип, как принцип соответствия. Но можно ли представить дело таким образом, что наука исторически развивается в соответствии с современной эвристикой? Вероятно, нет, ибо сами методологические принципы современной науки — продукт истории. Кун как историк науки подчеркивал, что в традициях логического позитивизма — смотреть на научное познание через призму тех логическо-методологических правил, которые задают структуру современных систем знания. В истории науки это неминуемо приводит к «презентизму» и модернизации в изображении прошлого. В частности, объясняя связь тех или иных систем знания из объекта, т.е. с помощью онтологической модели (как это делает принцип соответствия), мы явно становимся на позиции принятых в настоящее время концепций — как представлений об объекте, так и представлений о методологических правилах научного исследования. Онтологическая модель, казалось бы, предписывает ученому и определенный характер действий.

Но историк науки должен не столько опираться на современную онтологическую модель, сколько понять ее историческую обусловленность. Будучи историком физики, он не должен опираться на методологические принципы физики. Один из постулатов историко-научного исследования состоит в признании необходимости занять позицию «внешнего наблюдателя», избавиться от «захваченности» жизнью современного научного сообщества. В частности, принцип соответствия историк познания должен брать не как средство своей работы, а как объект своего исследования и рассматривать как ассимиляционный механизм развития науки.