2. Учители

Соединившись с москвичами, второй курс факультета составил уже человек десять. В конце войны на наш курс пришло еще три или четыре студента из бывшего ИФЛИ, ликвидированного во время войны. Среди них Армен Арзаканян. О нем, о его трудной судьбе и замечательном человеке, о философе высокой квалификации надо бы рассказать подробнее. Я надеюсь, что мне это еще удастся.

Но главное вспомнить об учителях. В разные годы они были сотрудниками Института философии (некоторые по совместительству). Среди них Валентин Фердинандович Асмус (1894-1975) — его скучноватые, но основательные лекции приобщали меня к традициям философской мысли. Орест Владимирович Трахтенберг (1989-1959) — в его личности я чувствовал, что он знает нечто более существенное, чем сиюминутное и преходящее. Помню — зимой 1943-44 г. Алексей Федорович Лосев (1983-1988) начал читать нам формальную логику. Однако нам не повезло — его уволили с факультета, как идеалиста — так в тихую объяснили мне осведомленные студенты. Логику стал преподавать нам Павел Сергеевич Попов (1892-1964) — образец внешнего спокойствия и предельной аккуратности. Как я узнал позднее, он неожиданно для всех покончил с собой — личное трагически переплелось с социальным. Особенно памятны мне лекции и семинары Софьи Александровны Яновской (1895-1966). Она читала курс истории математики. Именно тогда содержание и стиль ее лекций — неторопливое углубление в предмет разговора, обнажение смысла — привели меня к осознанию, что история науки предмет не просто интересный, но насущно необходимый философу. Она же в 1946-47 уч. году начала читать нам курс символической логики. Но вскоре чтение курса было запрещено — мы вдруг узнали, что Яновская вознамерилась преподать нам «буржуазную лженауку».

Невольно вспоминаю по-своему замечательную личность — Зиновия Яковлевича Белецкого (1901-1969). Он как зав. кафедрой диалектического и исторического материализма (в те годы это была единственная философская кафедра в МГУ) представляется ныне особенным феноменом своего времени. Именно так о нем отозвался Феохари Кессиди, выпускник философского факультета, опубликовавший о Белецком статью в журнале «Философские науки» за 1997 г. № 2. Ныне Кессиди живет на родине своих предков — в Греции. В свой приезд в Москву в 1998 г. он подарил оттиск своей статьи о Белецком, семинары которого столь памятны и для Кессиди и для меня. Мне пришлось участвовать в этих семинарах и даже однажды я сделал там доклад о книге Герцена «Письма об изучении природы», одобренный, как я помню, самим проф. Белецким.

Имея диплом врача, Белецкий после окончания знаменитого Института красной профессуры с 1934 по 1943 гг. был бессменным партсекретарем Института философии АН СССР. Личность руководителя кладет неизгладимый отпечаток на стиль учреждения. В данном случае для стиля, заданного Белецким и, наверное, не только им, характерна непоколебимая уверенность в абсолютной истинности высказываемого, беспощадность в оценках и «непримиримость» по отношению к другим мнениям, в чем-то отличным от заданного. Я еще застал влияние этого стиля, проявленное в поведении людей и характере публичных выступлений. Влияние это сохранялось несмотря на то, что Белецкого сменили более молодые, но по-своему не менее «идейные» руководители, такие как Г.Ф.Александров (1908-1961), М.Т.Иовчук (1908-1990), Д.И.Чесноков (1910-1973) и др.

Более молодое поколение, рвавшееся к руководству т.н. «философским фронтом», было профессионально более подготовленным. Белецкий полностью отрицал значимость истории философии, в особенности это относилось им к западной философии (русская философия была для него исключением). Белецкий настаивал на том, что марксистская философия является прямым выражением интересов пролетариата. Все историко-философские идеи, высказанные до Маркса, — это всего лишь мыслительный материал. «Перед философией, — говорил он на философской дискуссии в 1947 г., — на первом плане стояли не столько интересы знания, сколько политические интересы того или иного класса, государства»¹⁶.

Идеи Белецкого были названы «невежественным догматизмом». Но стиль непримиримости и самонадеянности странным образом оставался у нового поколения философов тем же, что и стиль всех высказываний Белецкого. Это привело к тому, что у более образованного поколения произошло забвение принципов высокой теоретизации. Это забвение сопровождалось потерей нравственных ориентиров. Наверное, это забвение и эти потери завязаны в один неразделимый узел. С прискорбием приходится вспомнить, что потеря нравственных ориентиров сказалась и на последующих поколениях.

Я многое не понимал тогда, погруженный в идеологическую круговерть, пытаясь вырваться из нее и тем самым все более запутываясь в ней. Идеология всегда спекулирует на истине, упрощая и незаметно деформируя ее, приспосабливая к своим заданным целям. Истинное в идеологии проглядывало, пробиваясь сквозь словесный туман, и манило меня. Иногда, как я теперь могу оценить сам себя, был пленен идеологемами. А как отделить идеологическое от достоверного?

Я не мог себе уяснить странность происходящего на философском факультете — некоторые студенты старших курсов и творчески работающие аспиранты становились восторженными поклонниками Белецкого. Только теперь я могу оценить их нравственное чутье — их привлекало в личности Белецкого не столько содержание его идей, сколько определенная независимость мысли. Он отстаивал свое понимание философских идей, не оглядываясь на высказывания «вождей». Он позволял себе даже несогласие с высказываниями классиков марксизма, хотя и не афишировал такое несогласие. Это привлекало молодые умы к его личности.