3. Философские разборки

В год моего поступления в аспирантуру, в 1947 г., вышла книга Б.М.Кедрова (1902-1985) «Энгельс и естествознание». Мой интерес к этому исследованию был вполне органичен. У меня сохранился экземпляр книги, на котором дата покупки — 20 октября 1947 г. Вскоре, где-то в конце этого года, состоялось её обсуждение. Появление философской работы, написанной современным автором, тогда было событием. Для меня её чтение было первой попыткой усвоения новых для меня, более специальных проблем философии науки.

На Волхонке-14 большой зал на втором этаже был заполнен. Ныне в годы перестройки произвели ремонт здания и зал перегородили, уменьшив его на половину. Обсуждение открыл президент Академии Сергей Иванович Вавилов (1891-1951). Я могу припомнить лишь общий настрой его вступительного слова — он призвал к деловому обсуждению книги. Однако последующие ораторы не вняли призыву президента. Их выступления повергли меня в смятение — началась не критика, а поношение автора книги, обвинение во всех идеологических грехах. Мне казалось, что все говорят на один манер, принятыми оборотами идеологических штампов. Подумалось, что я присутствую на заранее организованном избиении, цель которого только в том, чтобы устрашить и напугать — пусть будет неповадно каждому писать книги по философии. Это позволено только вождям.

Стиль шельмования, выражаясь современным языком, — клановые разборки, — конечно, был мне знаком. В среде физиков и вообще естественников было всякое — никто не был избавлен от идеологических наскоков. Особенно модно было поносить «буржуазных ученых». На физическом факультете МГУ проф. Леднев (и не только он) в те годы решительно критиковал принципы теории относительности Эйнштейна, используя при этом идеологические аргументы. В известной сатирической поэме «Евгений Стромынкин», написанной талантливым физиком и замечательным человеком Герценом Копыловым, есть такие строчки: «Я был при том, когда Леднев / Льва одряхлевшего Эйнштейна, / Собрав профессоров кагал, / Ногой бестрепетной лягал» (когда-то поэму можно было прочесть только в самиздате; ныне она опубликована в журнале¹⁷). И на философском факультете приходилось слышать нечто подобное. Мне тогда казалось, что этот стиль идет от некоторых пассионарных личностей. Но здесь, в Институте философии, уровень пассионарности превысил все нормы человечески допустимого. Как это далеко от неторопливых бесед в диалогах Платона. В какую же новую среду я вломился! У кого мне здесь учиться и чему?

К моему удивлению, побитый критиками Кедров не выглядел смущенным. Аргументировано, а порою и язвительно Кедров одно за другим отметал все поношения. Было очевидно превосходство автора книги перед его противниками. Осмысливая теперь происходившее полвека тому назад, я могу сказать, что его возражения критикам воспринимались мною как убедительные, неотразимые. Чувствовалось, что автор книги профессионально знал предмет — теоретические проблемы науки и ее историю.

Конечно, тогда все оценивалось мною скорее эмоционально, чем рационально. Только спустя годы я начинал понимать, что Кедров в своей аргументации оказывался не столько внутри ортодоксальных концепций, которые он безусловно разделял, сколько, вместе с тем, и поднимался над этими концепциями. Для человеческой мысли быть внутри системы воззрений и вместе с тем уметь подниматься над этой системой вполне возможно и даже, по высокому критерию, необходимо. Более того, это — фундаментальная способность человеческого разума, в его отличие от рассудочной мысли, осмысливать свои собственные суждения. Локк представил образ этой способности в виде особенного глаза, который не только видит предметы вне его, но еще и может наблюдать самого себя. Такой рефлексивный поворот мысли предъявляет человеку высокие требования — глубокое знание предмета и владение методологической культурой мышления.

Я услышал человека, который может стать примером личности, привычно живущей в этой странной атмосфере непримиримой драки и все же отстаивающей свои принципы. Я почувствовал, что при всей пугающей странности нового для меня сообщества философов все же и здесь можно найти островки жизни, пусть трудной, но не исключающей возможности общения и поисков понимания волнующих проблем.

Легко сейчас подвергать разносной критике людей того времени, разделявших принятое мировоззрение. Труднее осознать, что существо дела не в содержании идей, которые мы защищаем или напрочь отвергаем, но в том, как и ради чего мы это делаем.

В любую историческую эпоху существуют люди, которые, будучи внутри господствующей идеологии, оказываются способными подняться над ней в область общечеловеческих ценностей. Если позволительно обратиться к далеким временам, то я упомянул бы среди таких людей Фому Аквинского, который, будучи внутри особенной формы христианской системы воззрений, был убежден, что «для совершения нравственных поступков человек должен уважать естественный порядок в личной жизни и в обществе» (я процитировал высказывание святого Фомы по словарю Шмидта, изданного у нас в 1961 г.). Кто же ныне, будучи в здравом уме, не согласится с этим высшим принципом нравственного поведения, сформулированного католическим религиозным философом.