3. Некоторые говорят, что и верхняя доска (того жертвенника) была скована из золота.

Туда один первосвященник входил однажды в год; там находился и кивот, и херувимы;

там и стоял золотой жертвенник, на котором приносился фимиам, и который не для чего

иного был устроен, как только для фимиама. Это происходило однажды в год. Во

внешнем же храме находился жертвенник медный; на нем каждый вечер был приносим и

сожигаем агнец. Это называлось жертвою вечернею, потому что была и утренняя жертва,

и дважды в день надлежало зажигать жертвенник в храме, кроме других жертв,

приносимых от народа. Священникам было повелено и постановлено законом, когда

никто не приносил, собственно от себя приносить и сожигать одного агнца утром и

одного вечером; первая жертва называлась утреннею, а последняя вечернею. Так делать

было заповедано Богом, Который этим внушал, что должно служить Ему непрестанно, и

при начале и при конце дня.

Такая жертва и такой фимиам были всегда благоприятны Богу; а жертва за грехи была

иногда благоприятна, иногда и не- благоприятна, смотря потому, к добродетели или к

пороку расположены были приносившие ее; напротив, то, что приносилось не за грехи

других, но как узаконенное священнодействие и обычное служение, всегда было

благоприятно. Итак Псалмопевец просит, чтобы молитва его была такова, как эта жертва,

не оскверняемая никакою нечистотою приносящего, как этот фимиам чистый и святой.

Таким прошением он научает и нас приносить молитвы чистые и благовонные. Такова

правда; напротив, грех зловонен. Вот почему, показывая зловоние греха, он же говорит:

"ибо беззакония мои превысили голову мою, подобно тяжелому бремени отяготели

на мне" (Пс.37:5).

Как фимиам и сам по себе хорош и благовонен, но особенно издает благоухание тогда,

когда бывает положен на огонь, так и молитва и сама по себе хороша, но бывает лучше и

благовоннее тогда, когда приносится от души пламенеющей ревностью, когда душа

становится кадильницею и возжигает в себе сильный огонь, фимиам не был полагаем

прежде, нежели был разложен огонь или разгорались угли; тоже и ты делай с душою:

сначала воспламеняй ее ревностью, и тогда полагай в нее молитву. Пророк просит, чтобы

молитва его была как кадило, а воздеяние рук как жертва вечерняя, потому что, то и

другое благоприятно Богу. Как? Если то и другое будет чисто, если то и другое будет

непорочно, – и язык и руки, – эти чисты от любостяжания и хищения, а тот свободен от

злословия. Как в кадильнице не должно быть ничего нечистого, а только огонь и фимиам,

так и уста не должны произносить ни одного скверного слова, но слова исполненные

святости и хвалы; также и руки должны быть кадильницей. Пусть же будут уста твои

кадильницей, и смотри, чтобы не наполнять их навозом. Так поступают те, которые

произносят срамные и нечистые слова. Почему же Псалмопевец не сказал: жертва

утренняя, но: вечерняя? Мне кажется, это сказано безразлично. Если бы он сказал:

утренняя, то любопытный спросил бы: почему он не сказал: вечерняя? Если же кто хочет

слышать не из одного любопытства, то скажу, что утренняя жертва еще ожидает вечерней,

а вечерняя довершает собою священнодействие, и по совершении ее дневное служение не

остается как бы незаконченным, но уже совершилось и получило конец. А что значит

воздеяние рук во время молитвы? Так как руки служат орудием при совершении многих

злых дел, как-то: побоев, убийств, хищения, любостяжания, поэтому самому нам и

повелевается воздевать их, чтобы служение в молитве было для них препятствием ко злу и

воздержанием от порока, чтобы ты, намереваясь похитить или присвоить что-нибудь, или

убить другого, и вспомнив, что ты будешь простирать свои руки, как бы ходатаев пред

Богом, и ими приносить духовную жертву, не посрамлял их и не делал их безответными

от служения порочным делам. Итак, очищай их милостыней, человеколюбием, помощью

нуждающимся, и потом простирай их на молитву. Если ты не позволяешь себе приступать

к молитве с неумытыми руками, то тем более не должен осквернять их грехами. Если ты

боишься меньшего, то тем более страшись большего. Молиться с неумытыми руками не

так непристойно; а простирать руки, оскверненные множеством грехов, – это навлекает

великий гнев Божий.