Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья

О влиянии «географии» на «русскую идею» и русскую судьбу в сравнении с Европой писали многие эмигранты, в целом повторяя историков С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. Но географический фактор интересовал эмигрантских авторов большей частью с точ­ки зрения судьбы России по отношению к Европе. Японская война, а затем Первая мировая война дали новый толчок этим размышле­ниям. По мнению Н.А. Бердяева, мировая война «должна привести к радикальному изменению сознания русского человека… Он дол­жен, наконец, освободиться от власти пространств и сам овладеть пространствами»2. Воздействие природных условий на духовный склад русских людей, по мнению русских мыслителей эмиграции, было еще более значительным. Философ В.Н. Ильин считал, что уже в силу суровых климата и географии Россия не может был «страной нег и наслаждений». Русский человек не может просто радоваться благам жизни, он должен их добывать трудом и лишениями. В рус­ской литературе и фольклоре не мог родиться принцип «happy end», для нее естественной является трагическая развязка3.

Теоретики евразийства (Г.В. Вернадский, П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой и др.) придали географическому положению России решающее значение и оценивали его как однозначно положитель­ное. «Месторазвитие» полагалось главным фактором формирования особой «евразийской» цивилизации. Здесь усматривалось решаю­щее отличие России с ее «ощущением континента» от европейских

Даже один из самых прилежных сторонников и теоретиков этой концепции Л.Н. Гумилев указывал на воспринятый принцип восточ­ного деспотизма, на котором росла российская государственность. Подданные стремились не к защите своих прав, а к возможности по­лучения «государева жалованья» и привилегий за должность. «Рус­ская государственность в одном из своих истоков произошла из та­тарской», – писал Н.С. Трубецкой5. Восточное влияние, «туранский

Отрицая полезность европеизации России, евразийцам было не­обходимо найти равноценного духовного «водителя» для страны. Поскольку «Россия – Евразия» понималась прежде всего как духов­но-культурное, а не экономическое образование, то средоточием ев­разийского духа создатели этой концепции полагали православную церковь, православие. В этом пункте они находили поддержку у не­которых эмигрантских философов. В программном документе евра­зийцев православию посвящен большой раздел, который начинался довольно пафосно: «Православие не одно из многих равноценных христианских вероисповеданий… Православие – высшее, единствен­ное по своей полноте и непорочности исповедание христианства. Вне его все – или язычество, или ересь, или раскол»1. Забывая о собствен­ных словах о равноправности множественных истоков мировой ци­вилизации, евразийцы утверждали верховенство православия и его цели: «Православие хочет, чтобы весь мир сам из себя стал право­славным и чтобы иные симфонически-личные аспекты Правосла­вия… соединились соборно или симфонически с русским, греческим и славянским». При этом язычество и протестантизм признавались предпочтительными по сравнению с католичеством, а Русская Пра­вославная церковь – главенствующей среди других православных церквей2. Отсюда был один шаг до обвинения прочих конфессий во враждебных действиях. В 1937 г. И.А. Ильин писал, что революция в России была следствием религиозного кризиса в Европе, и «Россия стала опытным полем безбожных антихристовых химер Запада», ко­торые она восприняла без должной критики3.