Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья

Сотрудничество СССР и западных демократий в годы войны спо­собствовало появлению идей конвергенции, в частности у П. Соро­кина, высоко оценивавшего решающую роль СССР во Второй миро­вой войне. Ученый полагал необходимым сближение США и СССР1.

Некоторые эмигранты, например барон Б.Э. Нольде, не только высоко оценили деятельность советской дипломатии, но и высказа­ли предположение, что советская власть распространит свое влияние на соседние народы3. Очевидно, что вне зависимости от подлинных намерений авторов подобных прогнозов их идеи сыграли определен­ную роль в первые послевоенные годы в нагнетании антикоммуни­стических настроений на Западе.

Если для довоенной русской эмиграции война была фактом их личной биографии и продолжением борьбы с коммунистическим режимом, то для большинства представителей послевоенной эмигра­ции это событие все больше становилось фактом истории. Это опре­делило более взвешенное осмысление вопроса о роли СССР в борьбе с фашизмом этого поколения Русского зарубежья. Для ряда его пред­ставителей война также стала частью их судьбы, но будучи еще совсем молодыми, они сражались на стороне СССР. Тем ценнее их обраще­ние к рассматриваемой тематике в эмигрантский период (в основном в 1960-х – начале 1980-х гг.). Одним из наиболее оригинальных мыс­лителей этого времени в Русском зарубежье являлся А.А. Зиновьев. Его взгляды интересны не только тем, что он сам участвовал в борьбе с фашизмом, но и по той причине, что к осмыслению этой борьбы он подходил с позиций собственной концепции советского общества.

По мнению Зиновьева, в Великой Отечественной войне ком­мунистический социальный строй обнаружил свою удивительную способность выживать и укрепляться именно в тяжелых условиях. Поражения первых лет войны он считал бессмысленным объяснять неожиданностью нападения Германии. Зиновьев предлагает разли­чать неожиданность войны и неготовность к ней. К войне готовились, но не успели подготовиться. Причиной тому объективные свойства самого коммунистического социального строя и его системы вла­сти и управления. Именно в период подготовки к войне и в ходе

переписка и пр.) – все это доказывает, что рассматриваемый вопрос имел для русской эмиграции большое значение.

Представления эмигрантов о будущем России не всегда опреде­лялись их позицией в политическом спектре. Дореволюционное пар­тийно-политическое деление довольно быстро было размыто новы­ми вопросами, которые встали перед русской эмиграцией: отношение к произошедшей революции, отношение к укреплявшейся советской власти и представления о будущем России. В конце 1920-х гг. в идей­ном пространстве эмиграции сложилось два больших лагеря. В лагерь «непримиримых и непримирившихся» вошли те, которые не связы­вали будущее России ни с большевиками, ни с Советами и сохранили негативное отношение к революции. К «непримирившимся» чаще всего относились прежние монархисты, военные деятели, участни­ки «правого активизма», часть либеральных политиков и деятелей церкви. Другая часть эмиграции, позитивно оценивая восстановле­ние имперского статуса России, мнимые или настоящие успехи боль­шевистской власти, были готовы к более гибкой позиции и включали некоторые советские реалии в свои проекты будущего. Новые исто­рические реалии были готовы учитывать «молодые» течения: евра­зийцы, младороссы, новоградцы, часть либеральных мыслителей. Варианты русского будущего у разных групп имели весьма широкий диапазон: от сторонников силового восстановления монархии до тех, кто был готов к возвращению, чтобы включиться в социалистическое преобразование родины.

тив Советской России потребовала в т. ч. теоретического осмысле­ния будущего России и своего собственного «активизма». В 1925 г. И.А. Ильин опубликовал работу «О сопротивлении злу силою», по­пытавшись подвести философское и религиозное основания под по­зицию непримиримости к советской власти. Его интересовал фило­софский вопрос – что происходит с «добром» в процессе силового «понуждения и пресечения» зла? Подробно проанализировав поня­тия «добро», «зло», И.А. Ильин пришел к выводу, что «сопротивле­ние злу силою и мечом допустимо не тогда, когда оно “возможно”, а когда оно необходимо, но если оно в самом деле необходимо, то человеку принадлежит не “право”, а обязанность вступить на этот путь». При этом «не страшно временное отступление от праведности тому, кто не выходит из любви к Богу»1. После 1925 г. И.А. Ильин развивал тезис о том, что эмиграция – не оторвана от России, а пред­ставляет собой «живые куски нашей России», часть родины, что она оторвана лишь от земли, но не от жизни, от святынь, от самого духа России. «Мы, белые изгнанники – не беглецы и не укрывающиеся обыватели. Мы не уклонились от борьбы за Россию, но приняли ее и повели ее со всею силою, и любовью, и волею». В статье 1925 г. «Россия и мы» И.А. Ильин страстно восхваляет «дух служения» России, задача которого – «укреплять и закалять свои душевные силы для будущей России. Он убежден, что большевики не меняют­ся и остаются глухи к национальной идее, по-прежнему исповедуя интернационализм»2. Статья была своего рода предостережением и ответом на движение возвращения в Россию. Ответ на вопрос о бу­дущем России И.А. Ильин искал в ее истории, но сосредоточился на уповании на «национальную идею, наши национальные святыни». И.А. Ильин оказался одним из немногих, кому будущее России после падения большевиков не казалось благостным. Он предвидел новую катастрофу и национальный хаос, когда разные слои населения по­пытаются вернуть потерянное: бюрократия, крестьяне, вернувшиеся из лагерей, рабочие, «прикрепленные к заводам», буржуа… «Справит­ся с этим не демократия, а новая сильная же власть». Демократию в России после падения коммунистов И.А. Ильин считал худшим ва­риантом будущего3.