Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 6. Права и свободы человека 301
монархисты и левые радикалы подходили к этой проблеме сугубо
формально. Они не имели собственного решения этой проблемы. Не
было консенсуса по этому вопросу и среди либералов. Несбалансированное развитие России подводило их к неразрешимым противоречиям. Подобно героям древней восточной притчи, они в темной
комнате ощупывали слона, а потом пытались по отдельной его части
реконструировать целое. Встретившись, они вступали в дискуссию,
которая не могла привести к согласию. Это был плюрализм не точек
зрения, а мировоззренческих установок, что заметно сужало возможности для межпартийного диалога.
Глава 7
Собственность: частная, коллективная,
государственная или публичная?
конце 1980-х гг. Алфред Рибер, один из видных представителей ревизионистского направления в англоязычной историо-
В
слойное (буквально «остаточное») общество» (sedimentary society).
Этой метафорой он описал ситуацию, когда новые культурные, политические и социально-экономические институты в России не вытесняли и нерадикально преобразовывали прежние, как предполагала марксистско-модернизационная парадигма, а наслаивались на
них и сосуществовали с ними подобно геологическим формациям
В СССР похожую идею сформулировали в свое время историки
«нового направления», писавшие (разумеется, в рамках марксизма)
о «многоукладности» российской экономики предреволюционной
поры, в которой архаичные уклады соседствовали и переплетались
с капиталистическим2.
приложима в не меньшей мере, чем к экономической истории. Новые идеологические веяния, ценности и языки описания могли
создавать с прежними причудливые гибриды или сосуществовать
с ними, что делает проблематичной любую жесткую классификацию
по «направлениям» или «этапам». Предлагаемый в этой книге подход к изучению российской общественной мысли позволяет преодолеть такого рода ограничения. Выделяя ключевые темы и сюжеты,
структурировавшие общественные дискуссии, мы можем взглянуть
на них поверх партийных барьеров и привычной хронологической
периодизации. Понятие «собственность» является в этом контексте
графии России, ввел в академический язык понятие «много-
1
К истории общественной мысли эта метафора, на мой взгляд,
.
1
Rieber A.J. The Sedimentary Society // Between Tsar and People: Educated Society
and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / еd. by E.W. Clowes, S.D. Kassow,
and J.L. West. Princeton, 1991. P. 343–366.
2
Особенности аграрного строя России в период империализма. М., 1962; Вопросы
истории капиталистической России: Проблема многоукладности. Свердловск, 1972.
См. также: Савельев П.И. Пути аграрного развития России в дискуссиях российских
историков // Россия сельская. XIX – начало XX века. М., 2004. С. 25–53.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 303
особенно важным, смыслообразующим для российского «длинного
XIX века» (1789–1914). Именно в это время оно стало центральным
для общественной полемики вокруг путей развития страны, ее цивилизационной принадлежности, «особого пути» (или отсутствия такового). Сценарии (со)существования и трансформации различных
видов собственности стали основой программ всех без исключения
политических групп, легальных и нелегальных партий, подготовив
радикальное решение этого вопроса после октября 1917 г. Проблемы земельной собственности находились в центре всех крестьянских
реформ и правительственной политики в главном секторе экономики
империи – аграрном. Наконец, именно регулирование собственности
стало одним из ключевых (и наименее изученных) элементов политики Петербурга в национальных регионах империи.
Собственность существовала и осмыслялась общественным сознанием на различных уровнях абстракции и в разных контекстах:
повседневной рутины семьи и общины; одного из «естественных»
гражданских прав; института, способствующего или мешающего
экономическому развитию; национальной и исторической ценности; инструмента политической мобилизации и пропаганды; одной
из основ политического господства и легитимности власти; «общего
блага». Однако если в этом веере тем и сюжетов выделять смысловое ядро, которое и будет в центре анализа в данной главе, то таким,
безусловно, следует считать вопрос о частной собственности и альтернативах ей.
7.1. Изобретение частной собственности
Как и «суверенитет», «самоуправление» и «конституция», понятие «собственность» было введено в русский язык сравнительно
поздно. Оно стало одним из ключевых элементов сформированного
Екатериной II в 1760-х гг. дискурса «просвещения страны сверху».
Как часто бывает в случаях такого авторитарного внедрения иностранных понятий, мы знаем и непосредственные источники, и время адаптации – 1767 г., период составления и публикации «Наказа
Уложенной комиссии», в котором «имение» было поставлено в ряд
с «честью, жизнью и вольностью граждан». Фраза «Наказа» о том,
что «не может земледельчество процветать тут, где никто не имеет
ничего собственного» (ст. 295)
1
При переводе с французского на русский императрица осторожно вставила «ни-
кто» вместо «земледелец или труженик» («cultivateur ou labourer»). См.: Наказ импе-
1
, не являлась, как часто представляют,
304
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
лишь ни к чему не обязывающим общим местом, а, по сути, содержала в себе целую программу социально-экономических и правовых
реформ.
Одной из таких реформ стало так называемое Генеральное межевание, начавшееся еще в 1765 г. и нацеленное на формальное обозначение границ и правовую регламентацию земельной собственности
в империи. Оно не столько фиксировало, сколько являлось шагом
на пути создания современного режима земельной собственности –
такой, которая в теории должна была иметь исчисляемые размеры,
осязаемые границы и прозрачный юридический статус. Исторически
поместное землевладение во многом складывалось явочным порядком, путем захватов бесхозных земель, переделов, обменов, разделов,
переверсток и т. п. В результате большинство помещиков было не
в состоянии документально подтвердить границы своих владений.
Екатерининское межевание развивалось столь успешно исключительно потому, что его процедура не требовала от землевладельцев
доказательств законности этих границ. Тем самым государство, не
будучи в состоянии отстаивать права казны на эти земли, позволяло помещикам легализовать их масштабные захваты1. В 1782 г. права
дворянской частной собственности были распространены на недра
земли, леса и воды (реки и озера). Таким образом в стране была введена практически неограниченная частная собственность на недвижимое имущество, но лишь для одного сословия, причем зиждилась
она на мощном фундаменте крепостного права. Жалованная грамота
дворянству 1785 г. лишь подтвердила его монопольную привилегию
на владение «населенными имениями».
Значение этих мер до сих пор дискутируется в историографии.
Являлись ли они лишь выражением классовой сущности екатерининской политики и личной зависимости императрицы от дворянства (точка зрения советской историографии)? Или адаптировали
к самодержавию теорию естественных прав, лишая право собственности его политического смысла, но при этом абсолютизируя его2?
Или же создавали – как привилегию для немногих – прецедент, бла-
ратрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения / под
ред. Н.Д. Чечулина. СПб., 1907. С. 86.
1
См.: Герман И.Е. История межевого законодательства от Уложения до Генерального межевания (1649–1765). М., 1893; Он же. История русского межевания. (Курс).
М., 1910; Милов Л.В. Исследование об «экономических примечаниях» к Генеральному
межеванию. М., 1965.
2
Правилова Е. «Частная собственность» в языках российского общества конца
XIX – начала XX в. // Кембриджская школа: Теория и практика интеллектуальной
истории / под ред. Т. Атнашева, М. Велижева. М., 2018. С. 488–489.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 305
годаря которому собственность рано или поздно не могла не стать
общим правом1? а может быть, абсолютные права собственности, дарованные дворянству, отражали слабость государства, не способного
справиться с учетом и менеджментом природных ресурсов2 и передававшего их, как и фискальный и административный контроль над
многомиллионным крестьянским населением, в руки «бесплатных
полицеймейстеров» – помещиков? Последняя точка зрения как будто находит подтверждение в истории Генерального межевания. Государство просто избавлялось от того, с чем не могло справиться и преподносило вынужденную меру как дар или награду за верную службу
«высшего сословия».
Но думается все же, что риторика Екатерины не была просто
«идео логической виньеткой», а отражала более глубокие закономерности развития института частной собственности в обществах,
построенных на неравноправии. Напрашивается параллель с фанатичной защитой частнособственнических прав (в том числе на рабов и их труд) плантаторами в Новом Свете. Но и в Старом Свете
частная собственность не просто легко уживалась с подневольным
трудом, но и составляла вместе с ним две стороны одной раннекапиталистической медали3. Иерархическое представление о социальном
устройстве, признание собственности эксклюзивной привилегией,
а не инклюзивным правом свойственно, как известно, не только абсолютистским, но и умеренно конституционным, и демократическим
режимам. Специфика России конца XVIII – начала XIX в. заключалась не столько в сосуществовании частной собственности с самодержавием и крепостным правом, сколько в том, что частная собственность являлась здесь поначалу лишь риторической формулой,
а затем превратилась в хрупкую и, как позже выяснилось, временную
надстройку над многоэтажной и малоупорядоченной системой иных
собственнических прав и обязанностей.
Разнородные правовые режимы сосуществовали в Российской
империи как на горизонтальном (региональная и национальная
специ фика), так и на вертикальном (обычное и гражданское право)
1
Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2001. С. 254. Оценка Пайпса, по сути,
повторяет взгляд либеральной русской историографии, суммированный в свое время В.В. Леонтовичем, см.: Леонтович В.В. История либерализма в России (1762–
1914). М., 1995.
2
Правилова Е. Указ. соч. С. 489.
3
Stanziani A. Free Labor-Forced Labor: An Uncertain Boundary? The Circulation of
Economic Ideas between Russia and Europe from the 18th to the Mid–19th Century? //
Kritika. Vol. 9. № 1 (Winter 2008). P. 27–52.
306
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
уровнях. Во многих случаях то и другое сочеталось. Так, на пространстве одного уезда можно было встретить частную земельную
собственность двух видов («населенные» и «ненаселенные» земли),
казенную и удельную собственность, общинное землепользование
помещичьих, казенных и удельных крестьян, полукочевое или кочевое землепользование «инородцев», семейное наследственное
землевладение однодворцев, иностранных и прочих колонистов, не
говоря уже о «серой» зоне землевладения (скажем, полулегальных
покупных крестьянских землях, не входивших в общину). Картина становится не просто сложной, а головоломной, если принять во
внимание не только землю как таковую, но взаимные обременения
и права (так называемые сервитуты), как правило, регулировавшиеся
обычаем. Скажем, крестьяне разных владельцев, колонисты и прочие
владели традиционно правом пользования одним и тем же пастбищем, лесом или источником.
Но даже частная собственность в самом узком смысле – дворянские населенные имения, не была прозрачной и одноэтажной.
В интуитивно близком современному человеку представлении о топографии сельской России, скажем, времени «Мертвых душ», она
предстает как бы разделенной на имения-квадратики, между которыми и перемещается Чичиков. Наше восприятие задается рационалистическими параметрами эпохи тотальной стандартизации.
Однако реальная вотчинная топография была в России конца XVIII
и первой половины XIX в. существенно иной. Деревни и «половинные части деревень», являвшиеся частью одного имения, «зачастую
не были связаны единством территории, а были расположены чересполосно с деревнями, принадлежавшими другим владельцам»1. Институт частновладельческой общей и чересполосной собственности
нельзя путать с крестьянской чересполосицей: последнее возникало
в процессе распределения земли в общине или дробления подворных
участков, тогда как первая складывалась веками в процессе «верстания» служилых людей и последующего дробления поместий при обменах, наследовании и т. п. Здесь важно отметить фундаментальный
факт: в таких условиях частная дворянская собственность не была
и могла быть «модернизированным» островком в море архаичного
обычного владения. Она была растворена в иных правовых режимах,
ограничена ими и в чистом виде существовала разве что в воображении немногих представителей русской элиты.
1
Прокофьева Л.С. Крестьянская община в России во второй половине XVIII –
первой половине XIX в. (на материалах вотчин Шереметевых). Л., 1981. С. 22–23.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 307
Более того, усиление крепостничества в XVIII в. сопровождалось
не более тщательной фиксацией границ владений как собственниковпомещиков, так и пользователей-крестьян, а наоборот, масштабным
проникновением в эту сферу обычая. Как пишет Д.А. Хитров, «если
в XVII в. долевое владение поселением обычно сопровождалось
жесткой фиксацией владельческих прав на землю за конкретными
феодалами (по крайней мере, на бумаге), то спустя 140 лет подавляющая часть земель оказалась в совместном владении, а регулирование
землепользования, надо думать, в значительной степени было передано крестьянской общине»1. Впрочем, этот процесс выглядит логичным, если вспомнить, что интерес помещиков заключался не в земле,
а в стабильной эксплуатации труда крепостных.
Таким образом, не будет преувеличением утверждать, что Екатерина II создала не частную собственность, а представление о частной
собственности как нормальном и даже желательном правовом режиме. Можно также сказать, что она предоставила помещикам терминологическую и понятийную оболочку, позволившую им облечь
в «просвещенные формы» вполне естественное желание закрепить за
собой как можно больше материальных благ и на наиболее выгодных
условиях. Тем не менее сводить введение частнособственнического режима на землю к захвату все же не стоит. Речь шла о создании
одного из базовых для современного общества социально-экономических институтов. Этот процесс был типичным для многих стран.
Знаменитый социолог Джеймс Скотт, анализировавший практики
стандартизации в государствах эпохи раннего модерна (доиндустриальных и раннеиндустриальных) в сравнении с государствами так называемого высокого модерна (современности, наступившей примерно на рубеже XIX–XX вв.), указывает, что традиционная «практика
землевладения часто была настолько разнообразной и запутанной,
что не поддавалась никакому точному описанию – трудно было выяснить, кто является налогоплательщиком и кому принадлежит облагаемая налогом собственность… Вообразите теперь законодателя,
который хочет кодифицировать эту практику, т. е. зафиксировать
систему определенных законов, в которых будет отражен этот запутанный клубок отношений собственности и землевладения. Голова
пойдет кругом от этих пунктов, подпунктов и еще подподпунктов,
которые потребовались бы для сведения этой практики к набору
1
Хитров Д.А. К вопросу об эволюции феодального владения в Центральном Чер-
ноземье в XVII–XVIII вв. // Вестник МГУ. Серия: История. 2004. № 1. С. 79–101.
308
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
инструкций, хотя бы понятных администратору, не то чтобы исполнимых. И даже если эти методы могли бы быть кодифицированы,
итоговый свод законов обязательно во многом пожертвовал бы их
гибкостью и приспособляемостью… Такой документ на практике заморозил бы жизненные процессы, а изменения в нем, направленные
на отражение развивающейся практики, в лучшем случае представляли бы собой только попытку судорожного и механического приспособления к меняющейся действительности»1. Однако мириться
с «хаотичностью» жизни государству не позволяли усложнившиеся
потребности управления и контроля. Выход из тупика заключался
в стандартизации картины социальной действительности, а затем
и самой действительности.
Проникновение в Россию идей французских физиократов, британских просветителей и экономистов (от Локка до Смита) и немецких камералистов в конце XVIII – начале XIX в. привело к дальнейшей «нормализации» идеи частной собственности. В публицистике
и бюрократических дебатах конца XVIII – первой четверти XIX в.
она рассматривалась в нескольких ракурсах.
Прежде всего русская элита постоянно возвращалась к идее приватизации казенных земель. И Екатерина II, и Павел I не сомневались, что частные собственники будут лучшими хозяевами обширных казенных земельных пространств (и живущих на них крестьян),
чем казна. С воцарением Александра I прямые раздачи крестьян русским и иностранным собственникам формально были приостановлены (хотя фактически переход казенных крестьян под юрисдикцию
помещиков продолжался и в XIX в.). На протяжении десятилетий
многочисленные публицисты и сановники (Я.Е. Сиверс, М.М. Щербатов, П.А. Зубов, Н.С. Мордвинов, Н.Н. Муравьев, П.И. Сумароков
и многие другие) формулировали более или менее радикальные проекты передачи всех казенных земель и крестьян в руки помещиков.
В 1809–1810 гг. с программой масштабной приватизации казенных
имуществ выступил М.М. Сперанский при поддержке главы Департамента уделов и министра финансов Д.А. Гурьева. Эта идея, направленная прежде всего на выход из острого финансового кризиса, касалась как свободных, так и «населенных земель» (статус казенных
крестьян при переходе под управление частных собственников до
конца не прояснялся). Лишь неразработанность процедуры, явная
1
Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как провалились про-
екты улучшения условий человеческой жизни. М., 2005. С. 58–61.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 309
слабость аппарата власти и Отечественная война 1812 г. не дали проекту реализоваться1.
В гораздо более скромных масштабах обсуждалась в XVIII – первой четверти XIX в. возможность обратного процесса – национализации частной земельной собственности. Не считая «Русской Правды» П.И. Пестеля, хорошо известной историкам, но не оказавшей
серьезного влияния на общественную мысль своего времени2, отчуждение частновладельческой собственности рассматривалось редко и робко. Так, в начале 1820-х гг. Комитет министров обсуждал (по
конкретному поводу отчуждения мельницы на Оке) возможность
издания общих правил отчуждения отдельных участков частной собственности для государственных нужд. Известные консервативные
сановники А.С. Шишков, Д.И. Лобанов-Ростовский и Н.С. Мордвинов решительно выступили против любой рационалистической
регламентации процедуры отчуждения. Собственность в России,
по их мнению, неразрывно связана с самодержавием, и потому каждое отдельное дело по отчуждению может быть решено лишь непосредственным волеизъявлением монарха, а не бюрократическими
правилами3. Особенно характерно сентименталистское объяснение
Шишковым того, почему частная собственность в принципе не может быть оценена: «Может ли и должен ли оценщик входить в чувствования владельца собственности? Поставит ли он в цену любовь
его к родному имению, в котором, может быть, лежат драгоценные
для него памятники, прах отца его, матери и детей? Поставит ли он
в цену естественную привязанность к роще или саду, который он
собственными руками своими насадил, развел и разрастил?»4 Иначе
говоря, в основе собственности – не естественное право, а дар монарха; глубоко интимное чувство связывает собственника с объектом
собственности и делает невозможной ее безболезненное отчуждение; одновременно частная собственность оказывается парафразом
уз лояльности, связывающих самодержца с его подданными, а через
них – с родной землей.
Патерналистская идиллия в отношениях монарха с помещиками
своеобразно преломлялась в изображении взаимоотношений помещиков и крестьян. И здесь сентиментализм легко уживался с рацио-
1
Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселева. Т. 1. М.,
1946. С. 125–164.
2
Пестель считал возможным передать половину пахотной земли в некий общий
фонд для наделения нуждающихся.
3
Правилова Е. Указ. соч. С. 491–493.
4
Там же. С. 492.
310
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
нализмом. Впрочем, во времена Екатерины при всей назойливости
либертарианской риторики власти, она благополучно игнорировала
проблемы и само существование реальных крестьян. По меткому выражению А.Э. Керимова, в межевых документах того времени крестьяне присутствуют «в качестве своеобразного “природного ресурса”, такого же, как лес, пашня и луга»1. Томас Ньюлин обнаружил
в текстах известного писателя и помещика-рационализатора А.Т. Болотова поразительный диссонанс между идиллическими картинами
сельского быта и жесткими, порой до садизма, картинами ведения хозяйства. При этом принятая Болотовым риторика описания помещичьего хозяйства, отмечает Ньюлин, создавала иллюзорное «впечатление, что вся работа в имениях практически делала сама себя», что
подчеркивалось безличными глагольными формами («тут работали
кое-что», «там уже разрабатывается более и более»)2. Так же и пассаж про сады, разведенные «собственными руками», в приведенной
цитате из Шишкова едва ли стоит прочитывать буквально.
Таким образом, крестьяне представлялись элите отнюдь не согражданами (хотя бы и потенциальными), не обитателями единого
социального пространства, обладающими, хотя бы и потенциально,
теми же правами, в том числе правом на владение собственностью,
а скорее частью внешнего, дообщественного мира, который подлежал рационалистическому упорядочению и/или сентименталистскому украшению. В этом контексте и следует оценивать заметное уже
в XVIII в. стремление превратить крестьян в «рациональных хозяев» с помощью их воспитания и дисциплинирования. Постоянное
(индивидуальное или семейное) землепользование (или даже «собственность») рассматривалось как один из элементов такого воспитания. Так, по дополнительным правилам к известному закону 1803 г.
о свободных хлебопашцах помещик обязан был наделить отдельным
участком каждого крестьянина, с выдачей подписанного уездным
землемером плана3. Разумеется, это дисциплинирующее постоянное
владение едва ли в глазах элиты было подобно насыщенной смыслами и переживаниями дворянской частной собственности. Тем не
менее оно отражало бесспорное для того времени признание, что индивидуализированное владение прогрессивнее общинного (которым
1
Керимов А.Э. Докуда топор и соха ходили. Очерки истории земельного и лесного
кадастра в России XVI – начала XX в. М., 2007. С. 218.
2
Newlin T. Rural ruses: illusion and anxiety on the Russian estate, 1775–1815 // Slavic
Review. Vol. 57(2). 1998. P. 306.
3
См.: ПСЗРИ. Собрание I. № 20625. Ч. 2. Ст. 5.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]