Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 311
элита интересовалась мало, воспринимая его как симптом крестьянской непросвещенности).
Глубоко иерархизированную картину мира, которая лежала в основе представлений образованного общества о собственности в екатерининскую и александровскую эпохи, можно считать типичной для
традиционного общества. Рационалистические понятия и институты, подобные «частной собственности», вплавлялись в эту картину,
становились ее составными частями и легитимизировались. Эта «рационалистическая прививка» способна была изменить всю картину,
но могла и остаться лишь одним из ее второстепенных элементов.
7.2. Камералистская революция: собственность и налоги
В современном понимании частная собственность как институт,
а не риторическая конструкция существует лишь в той мере, в какой
она может быть защищена законом, а для этого учтена и оценена государством. Однако в реальности конца XVIII – начала XIX в. правительственный учет и контроль часто воспринимались как ненужный
или даже опасный для собственника «довесок» к его собственническим правам (именно об этом писал Шишков). Помещики в массе
своей приняли екатерининское Генеральное межевание лишь постфактум, когда осознали, что плюсы в нем перевешивают угрозы. Действительно, споры по поводу границ владений, которые до межевания часто превращались в кровопролитные конфликты с десятками
жертв, в обмежеванных губерниях сходили на нет. Присвоенные казенные земли оставались в руках частных владельцев, а казна в целом
была пассивным наблюдателем дальнейших захватов. Упомянутые
выше проекты полной приватизации казенных земель отражали оптимизм помещиков по поводу дальнейшей экспансии.
Однако с начала 1820-х гг. ситуация начала меняться. Новые веяния можно охарактеризовать как «возвращение государства в сферу
земельной собственности». Обсуждается целая серия проектов по
упорядочению управления казенными и удельными землями, лесами
и крестьянами. Представление об обширных «пустых» пространствах,
нуждающихся в колонизации, возделывании и заселении сменяется
противоположным стереотипом о «земельном голоде», быстром исчерпании природных ресурсов (по условиям того времени речь шла
прежде всего о почве и лесах). Еще ранее, с 1806 г., Министерство
внутренних дел начало обсуждать возможность переселения казенных крестьян, имеющих «недостаточный надел», в многоземельные
местности, прежде всего на окраины. При этом быстро выяснилось,
312
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
что даже в Сибири подыскание свободных участков земли проблематично – не потому что их не было, а потому что государство не имело
там, как и во многих других регионах, почти никакого представления
о том, кто, где и чем владеет и пользуется1.
Проще всего было бы признать, что растущая озабоченность «верхов» просто отражала возникновение реальной проблемы: исчерпание земельного фонда в Европейской России. Однако малоземелье,
как и желание переселиться на новые земли, конечно, было у казенных крестьян и до того. Особенно остро земельный голод ощущался
в Малороссии, на Черноземье и в западном регионе. Колонизационный поток на Кавказ и в Новороссию в XVIII в. был вызван именно
им и практически никак не регулировался правительством. Вопрос
заключался, таким образом, не в проблемах крестьян, а в новой оптике, которая позволила правящей элите эти проблемы увидеть. Резко возросшие расходы казны и колоссальные недоимки, накопленные крестьянами, заставили правительство по-новому взглянуть на
удельную и казенную собственность как источник дохода. На несколько десятилетий, вплоть до середины 1860-х гг. эта тема становится для правительства своеобразной idée fixe.
К началу XIX в. в континентальной Европе существовали две
традиции «научного», т. е. рационалистического регулирования земельной собственности: французская физиократическая и немецкая
камералистская школы. Обе считали, что именно земельная собственность должна быть основой бюджетных доходов и государственного
хозяйства в целом. В начале XIX в. физиократическая школа как таковая осталась в прошлом, но ее идеи прочно вошли в практику французского государства (независимо от постоянно сменявших друг друга политических режимов). Главным ее плодом был наполеоновский
парцеллярный земельный кадастр, начатый в 1807 г. и растянувшийся на несколько десятилетий, – монументальное предприятие по измерению и определению доходности десятков миллионов земельных
участков во всей Франции2. Немецкое учение об экономике традиционно было еще более прикладным, ориентированным первоначально
именно на управление казенными имуществами (в Пруссии доходы
с них составляли одну из главных статей бюджетных доходов), а за-
1
Khristoforov I. How Much Land Does a Man Need?: Land Surveying and Peasant
Resettlement on Russian Empire’s Borderlands, 1796–1861. Paper presented at ASEEES
Convention in Boston, 2018.
2
См.: Roger J.P. Kain and Elizabeth Baigent. The cadastral map in the service of the
state: a history of property mapping. Chicago, 1992.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 313
тем на разработку правительственной политики в сферах налогообложения, сельского хозяйства, торговли1.
Что могла позаимствовать из этих опытов русская мысль? Прежде всего понимание того, что собственность – не сословная привилегия, а гражданское право, связанное, как и всякое право, с ответственностью (в платеже налогов), что поэтому справедливый налог
должен быть не личным, а имущественным, и, наконец, что для
обложения собственности необходим ее учет и контроль за ее использованием. Все эти общие места политэкономии и государственного хозяйства были для России новы и даже революционны. Не
случайно, например, именно налогообложение сделал главной темой своего знаменитого трактата по политэкономии Н.И. Тургенев.
«Занимающийся политическою экономией, – писал он, – рассматривая систему меркантилистов, невольно привыкает ненавидеть
всякое насилие, самовольство и в особенности методы делать людей
счастливыми вопреки им самим. Проходя систему физиократов, он
приучается любить правоту, свободу, уважать класс земледельцев –
столь достойный уважения сограждан и особенной попечительности правительства…»2 Прямая связь теорий о налогах и собственности с животрепещущими политическими вопросами выражена
здесь очень четко.
Действительно, радикальное прочтение западных теорий собственности вело к постановке вопроса о гражданском равноправии
и отмене крепостного права, не говоря уже о политических правах
(«нет налогов без представительства», – лозунг североамериканских
колонистов был применим к любому налогообложению). Если бы
русское правительство последовало этой логике, ему пришлось бы
лишить дворянство фискального иммунитета, а затем, как следствие,
предоставить ему политические права. Поскольку же решиться на такое оно не могло, оставалось применять теории на землях казенных
крестьян. Таким образом, на первый взгляд, правительство позаимствовало исключительно техническую сторону западных теорий. Однако постепенно власть все же сформулировала стратегические цели
своей политики.
Реформа в государственной деревне готовилась, как показал
Н.М. Дружинин, на протяжении долгого времени, по крайней мере
с начала 1820-х гг., и еще дольше воплощалась в жизнь, растянувшись
1
Tribe K. Governing Economy: The Reformation of German Economic Discourse,
1750–1840. Cambridge, 1988; Lindenfeld D.F. The Practical Imagination. The German
Sciences of State in the Nineteenth Century. Chicago, 1997.
2
Тургенев Н.И. Опыт теории налогов. СПб., 1819. С. 4.
314
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
на период 1836–1856 гг. Она оказала огромное влияние и на последующие крестьянские реформы 1860-х гг., и на восприятие русским
общественным мнением проблем земельной собственности.
Согласно физиократическому подходу, фиксация размеров и границ земельной собственности нужны государству прежде всего для
оптимального распределения налогового бремени. Однако в России
XVIII – первой половины XIX в. землевладение и налоги отношения
друг к другу не имели, поскольку собственники (помещики, казна,
уделы) налогов не платили, а налогоплательщики-крестьяне, в свою
очередь, были лишены юридических прав на землю. Какие же цели
могла преследовать в таких условиях инвентаризация казенной земельной собственности? Во-первых, ее защиты от захватов частных
лиц (до того, как отмечалось, государство смотрело на такие захваты сквозь пальцы). Во-вторых, подготовки масштабных переселений
малоземельных казенных крестьян внутри губерний и на окраины.
Такое переселение более чем на век, вплоть до сталинской коллективизации, станет одним из основных способов решения земельного вопроса. В-третьих, превращения казенных крестьян в «правильных»
землепользователей: рациональных, привязанных к своим постоянным семейным наделам, тщательно их улучшающих (о передаче казенных земель в собственность крестьян речи не шло).
Нетрудно заметить, что инвентаризация казенной собственности – предприятие само по себе дорогостоящее и небыстрое, рассматривалась лишь как подготовительный этап для еще более масштабных инвестиций в казенное крестьянское хозяйство. Теоретически
в результате всех этих мероприятий казенные крестьяне должны
были улучшить свое хозяйство и принести казне больше дохода
в виде поземельных податей. Но расчет на будущие доходы выглядел
скорее гадательно. Это обстоятельство не осталось без внимания министра финансов Е.Ф. Канкрина. Особенно жесткой его критике подверглась идея общей оценки земельной собственности как слишком
долгая и разорительная, при том что в стране просто нет для нее достаточного количества подготовленных специалистов (прежде всего
землемеров)1. Н.М. Дружинин даже квалифицировал позицию министра финансов как «организованный саботажа» реформ.
Тем не менее бюджетные и фискальные соображения не стали
для Николая I сдерживающим фактором. Министр государственных
имуществ П.Д. Киселев не лишился поддержки императора даже после того, как к середине 1840-х гг. стало ясно, что в плане финансовых
1
РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 50. Л. 358–435.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 315
результатов реформа скорее провальна, чем успешна. Идея регламентации и учета, соединенная с идеей попечительства, оказалась для
императора важнее финансовых выгод. Почему?
В том, что касалось стратегического курса в вопросе о земельной
собственности, власть оказалась к середине 1820-х гг. на перепутье.
Дальнейшее расширение дворянского землевладения было невозможным как по фискальным соображениям, так и из-за принципиального отказа правительства от полного закрепощения казенных
крестьян. Оно также существенно сместило бы внутриэлитарный
баланс сил в пользу аристократии (главного бенефициара раздач)
и в конечном счете подорвало бы легитимность самодержавия. Вторгаться в помещичью деревню, например, облагать дворянскую собственность налогами после недавнего провозглашения ее священной
и неприкосновенной не представлялось возможным. Но и сохранение статус-кво не выглядело удачным решением. Дело в том, что
самодержавное государство парадоксальным образом было слабым,
почти бессильным во всем что касалось знаний о стране, собственных
ресурсах, не говоря уже об управлении ими. За пределами городов
(уровень урбанизации составлял в 1825 г. лишь около 4 %) государства в России практически не было, полицейские (в широком смысле
местного хозяйства) и фискальные функции были делегированы крестьянским и прочим общинам, помещикам и управляющим их имениями, а также дворянским сословным органам. Сохранение такого
положения привело бы к деградации системы управления страной,
дальнейшему обострению финансового и фискального кризиса и нарастанию хаоса в отношениях собственности.
Последняя угроза была для власти особенно актуальной, поскольку проблемы земельной собственности были неразрывно связаны
с болезненным вопросом о крепостном праве. Но даже если – как
поступало подавляющее большинство помещиков и чиновников –
закрыть глаза на необходимость что-то делать с крепостничеством,
рутинные хозяйственные, судебные и административные потребности и казны, и частных владельцев все настойчивее требовали хотя
бы паллиативного упорядочения отношений собственников друг
с другом, с крестьянами и государством. Начиная реформу в государственной деревне, правительство стремилось прежде всего создать
в ней собственную правовую и административную инфраструктуру,
получить нужную информацию и рычаги воздействия на сферу земельной собственности в целом. Именно поэтому реформу государственной деревни необходимо рассматривать в тесной связи с такой
важной и малоизученной правительственной мерой, как специальное
межевание земель в империи.
316
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
Первоначально обе реформы были частью единого плана
М.М. Сперанского по общему упорядочению земельной собственности в стране, сформулированному еще в начале 1830-х гг. и вновь
всплывшему в период подготовки реформы государственной деревни
в 1835–1836 гг. Отношения помещиков, государства и крестьян предполагалось поместить в правовое поле и четко регулировать законом.
Так, в записке «О специальном межевании Санкт-Петербургской
губернии», говоря о «трех частях специального межевания: технической, судебной и хозяйственной», Сперанский подчеркивал, что
они «состоят в неразрывной связи и должны быть подчинены одному
начальству». Далее он формулирует и цель межевания: «Как скоро
количество и достоинство земли в казенных и помещичьих имениях
будет приведено в известность, то можно будет... определить, в чем
должны состоять... крестьянские работы и какое именно количество
земли за работу сию должно быть отведено крестьянину... Сим все
повинности и оброки крестьян переходят с душ на землю. Избыток
земли, если он есть, будет отдаваем им по добровольному найму. Таким образом крестьянин будет крепок земле, т. е. восстановится истинное его законное положение». При этом крепостные должны получить возможность выкупа повинностей, после чего они «переходят
из крепостного состояния в свободное»1.
Таким образом, как и в других записках Сперанского этого времени2, крепостное право намечалось не отменить, а лишь подвергнуть
тотальному правительственному регулированию, открыв при этом
для способных к тому крестьян путь к выкупу личной свободы. Иначе говоря, Сперанский предлагал как бы пройти исторический путь
складывания крепостного права в обратную сторону: сначала восстановить, так сказать, первый его вариант, привязав крестьянина
к земле, и лишь потом дать личную свободу за выкуп. C одной стороны, политической, это был в высшей степени консервативный путь,
зато он соответствовал политической обстановке и тогдашним представлениям Сперанского о нежелательности экспроприации частной
собственности и вообще выхода за пределы существующего права.
Но с другой, административно-технологической, стороны, этот путь
был по-настоящему революционным, поскольку он требовал массированного административного вмешательства в отношения помещи-
1
ОР РНБ.Ф. 731. Оп. 1. Д. 132. Л. 1–4.
2
См., например: Сперанский М.М. Историческое обозрение изменений в праве поземельной собственности и в состоянии крестьян (1836): Архив исторических
и практических сведений, относящихся до России. 1859. Кн. 2. СПб., 1859. C. 27–51.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 317
ков с крестьянами, всеобщего межевания, кадастра, выстраивания
мощной административной системы и т. д. Зато на выходе он обещал
решение не только крестьянского вопроса, но и рационализацию отношений собственности в империи в целом.
Однако П.Д. Киселев в записке «Соображения по записке об
устройстве казенных крестьян и вообще государственных имуществ»
изложил иное видение реформы: «Если окончательно цель всего
дела состоит в устройстве казенных крестьян, то переложение оброков с душ на землю есть предмет, конечно, важный, но не единственный, а потому и экономическое межевание составляет только часть
предполагаемого устройства… Казенные крестьяне очевидно скудеют… Такое оскудение происходит не единственно от неразмежевания
земель. Причина сему есть отсутствие, во-первых, покровительства,
и, во-вторых, наблюдения. От недостатка покровительства крестьяне обременены незаконными поборами… От недостатка наблюдения
разврат и пьянство…»1 Еще отчетливее тот же подход выразился
позже в комментариях Киселева по поводу предложения перейти от
общины к неделимым семейным участкам: «Нынешний порядок не
столь дурен как вообще полагают: он в селениях весьма уравнителен,
и… желательно лишь убедить крестьян уменьшить число дробных полос». Здесь же Киселев выражал опасение, что распад общины повлечет за собой появление «обширного класса бобылей, который допустить не следует в видах политических».
Вероятно, первый министр государственных имуществ решил не
рисковать, ставя судьбу своего ведомства в прямую зависимость от
дела, особенности которого были ему совершенно не ясны. Впоследствии оказалось, что новому ведомству действительно были не под
силу ни рационализация землепользования казенных крестьян, ни
принципиальное изменение податной системы. При этом все земле устроительные инициативы Министерства государственных имуществ (МГИ) упирались не только в отсутствие необходимых ресурсов, но и в глубокие сомнения Киселева (в конечном счете самого Николая I) в возможности и необходимости менять основы привычного
для крестьян быта. В результате реализация наиболее амбициозно
звучавших идей, которые могут показаться родственными столыпинской программе (о насаждении семейно-наследственного участкового и хуторского землепользования, о масштабных переселениях
на свободные земли), свелась к подчеркнуто скромным, «опытным»
1
РГИА. Ф. 1589. Оп. 1. Д. 981. Л. 24–27.
318
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
проектам1. Подводя им итог в 1857 г., Киселев объяснил их неудачу тем, что в крестьянской среде обнаружилось «мало сочувствия»
идее наследственного семейного землепользования, «а напротив, непрерывное стремление к принятию душевого раздела»2. Возможно,
так оно и было, однако не меньшую роль, насколько можно судить
по делопроизводству МГИ и V Отделения, играла нерешительность
самого министра3.
К идее переложения податей с душ на землю Киселев отнесся
с несравненно большим энтузиазмом4. Однако, будучи вырванной из
более широкого контекста, какой она имела у Сперанского (унификации поземельной собственности и владения), эта идея неожиданно
приобрела смысл, прямо противоположный первоначальному, – не
постепенной индивидуализации крестьянского землепользования,
а укрепления общины и патерналистской опеки: «В самых особенностях хозяйства русских крестьян, в общинном устройстве селений…
заключаются способы упрощения главных и труднейших действий
кадастра»5. При этом индивидуалистический Запад противопоставлялся патриархальной России: «В других краях владелец не заботится о населении, живущем на его земле, – в России же казенный крестьянин с грунтом, на коем живет, суть одно нераздельное
целое, которое расторгнуть невозможно»6. В этих цитатах – смысл
дилеммы реформы, как она виделась правительству: или рационализация землепользования и налогообложения, или сохранение патримониального порядка. Нетрудно объяснить, почему Николай I
и его сановники делали выбор в пользу охранения всего того, что
с этим порядком ассоциировалось: прикрепления крестьян к земле,
круговой поруки, патерналистской функции государства, ведь в ко-
1
См., например: РГИА. Ф. 398. Оп. 9. Д. 2765а, 2765б, 2768.
2
Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время: Материалы для
истории императоров Александра I, Николая I и Александра II. СПб., 1882. Т. 2. С. 335.
См.: Дружинин Н.М. Киселевский опыт ликвидации общины // Академику Б.Д. Грекову в день 70-летия. Сб. статей. М., 1952. С. 366.
3
В 1846 г., когда правила о разделении общин на подворные участки только обсуждались, а значит, выяснить мнение крестьян по этому поводу еще не было возможности (кстати, этим никто и не занимался), Киселев уже был убежден в том, что
«повсеместное введение» участкового землепользования было бы «слишком трудно,
безуспешно и может быть даже опасно» (РГИА. Ф. 398. Оп. 9. Д. 2765а. Л. 120, 191).
4
Неупокоев В.И. Государственные повинности крестьян Европейской России
в конце XVIII – начале XIX века. М., 1987. С. 127–156.
5
Сперанский М.М. Историческое обозрение изменений в праве поземельной собственности и в состоянии крестьян. Кн. 2. С. 47.
6
Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д.Киселева. Т. 2. С. 32.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 319
нечном итоге речь шла о легитимности власти. Понятно также, что
крестьянская реформа буксовала вовсе не из-за противодействия реакционного дворянства, а из-за нежелания монархии переосмыслить
идеологические основы своего существования, как они сложились
к началу XIX в. В соответствии с ними каждое сословие выполняет свою функцию: крестьяне возделывают землю и платят подати,
дворяне служат и присматривают за крестьянами, правительство
бдительным оком надзирает за всеми. Шанс на продвижение имели лишь те мелкие «улучшения», которые не противоречили этой
конструкции.
Разумеется, конструкция в целом противоречила, а со времен
появления «Записки о древней и новой России» Н.М. Карамзина
и осознанно противопоставлялась концепции естественных прав,
в том числе права на (частную) собственность. Это обстоятельство
очень хорошо понимали и просвещенные чиновники МГИ. Так, один
из видных представителей этой когорты чиновников, А.П. Заблоцкий-Десятовский в подготовленной для Киселева в 1841 г. секретной записке «О крепостном состоянии в России», доказывая пагубность безземельного освобождения крестьян и системы свободных
договоров их с помещиками, заключал: «Одна только самодержавная
власть в состоянии пролить новый источник жизни, обеспечив свободное и разумное развитие народной деятельности. Одна она в силах привести в исполнение идеи, связывающие поколения отжившие,
исторические, с поколениями грядущими, направляя свои действия
по вечным законам порядка и истины, хотя бы при осуществлении
их она встретилась с болезненным ропотом какой-нибудь забытой,
частной корысти»1. В этой цитате стоит подчеркнуть отчетливое
противопоставление «вечных законов» частным (а значит, по мысли
Заблоцкого, корыстным) интересам помещиков. Подобная логика
в корне противоречила классической либеральной доктрине, усматривавшей именно в частных интересах (реализуемых прежде всего
в институте частной собственности) движущую силу развития общества и экономики.
При этом тот же Заблоцкий оставался последовательным противником общинного землепользования. «В Англии до второй половины XVIII в. земледелие едва ли было лучше, чем у нас теперь, – писал он в другой записке этих лет. – Начало нынешнего процветания
его сами англичане приписывают закону о разделе общественных
земель». Несмотря на колебания самого Киселева, Заблоцкий был
1
Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. Т. 4. С. 344.
320
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
готов к решительному насаждению рационализированных форм хозяйства. Он подчеркивал, что никакие меры не приведут к подъему
крестьянских хозяйств без перемен в «способе владения землею».
Более того, и экстенсивный рост запашки без рационализации землепользования может вылиться лишь в обнищание крестьян. В свое
время именно Генеральное межевание, настаивал он, вызвало резкий рост сельскохозяйственного производства. Но оно «дало только
прочное основание собственности больших владельцев-помещиков.
Отношения к земле крестьян остались прежние». Насаждаемые МГИ
хутора и семейные участки будут лишь «оазисами» в море общинного пользования, которого правительство «доселе не касалось из опасения изменить вековой обычай», хотя вред общины «сами крестьяне
в большей части случаев если не сознают отчетливо, то чувствуют явственно». Исходя из этого, Заблоцкий предлагал запретить переделы
земли в общинах казенных крестьян, ограничившись частным уравниванием наделов по итогам каждой ревизии1. Ключевым моментом
является здесь тот, что община противопоставляется не свободе выбора образа жизни, а лишь иной насаждаемой сверху форме землепользования – подворной. Либерализм «либеральной бюрократии»
в 1840-х, как и в 1860-х, и в 1900-х гг., имел отчетливые пределы.
Политические и идеологические ограничения касались и сферы
помещичьей собственности, что отчетливо проявилось в судьбе упомянутого выше «специального межевания». Это был следующий шаг
в придании земельной собственности современного характера. Его
целью было разверстать тысячи тех самых «разнопоместных дач»,
которые находились «в общем и чересполосном владении», по новому принципу «у каждой дачи должен быть один владелец»2. В отличие от Генерального межевания специальное было добровольным
(«полюбовным»). Возможно, именно поэтому оно продвигалось
очень медленно, с большими трудностями и до конца так никогда
и не было завершено3. В числе причин «пробуксовки», лежащих на
1
РГИА. Ф. 940. Оп. 1. Д. 16. Л. 1–4.
2
По официальным данным середины XIX в., в ходе Генерального межевания была
обнаружена 185 181 дача (площадью 253,3 млн дес.), из которых 82 398 дач (площадью
60,4 млн дес.) находились в общем и чересполосном владении. В их числе было 7406
дач, где одним из совладельцев была казна (Муравьев М.Н. Ведомость о числе и пространстве дач, бывших при Генеральном и открытых при полюбовном специальном
межевании с 1836 по 15 ноября 1849 г. по 31 губерниям// Сб. статистических сведений
о России, изданный статистическим отделением Императорского Русского географического общества. Кн. 1. СПб., 1851. С. 31–32 и вклейка).
3
См.: Герман И.Е. История межевого законодательства от Уложения до Генерального межевания (1649–1765). Официальные данные о ходе специального межевания
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]