Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 361
крупной фигурой, критиковавшей популизм с либеральных позиций
защиты частной собственности, был Б.Н. Чичерин, голос которого,
впрочем, звучал очень одиноко1. Националистически настроенному
Александру III гораздо ближе были неославянофильские и патерналистские идеи, которые и были вплоть до 1904–1906 гг. практически
официальными.
В это же время близкие к правительству экономисты очень часто настаивали, например, на том, что Государственный банк должен ограничить поддержку частных банков, поскольку те якобы
используют полученные кредиты для «финансовых спекуляций»2.
Взамен главному банку страны предлагалось больше поддерживать
мелких и средних производителей, особенно сельских. И правые,
и левые популисты с начала 1880-х гг. постоянно сетовали на то, что
мелкие производители-аграрии опутаны сетями «ростовщического капитала». В воображении многих русских националистов чуть
ли не главной язвой русской деревни стала фигура «кулака», часто
мелкого ростовщика-еврея (надо заметить, что в большевистской
интерпретации семантика этого понятия позже сильно мутировала).
«Кулак» оказывался деревенским аналогом крупного банкира, «паразитировавшего» на российской экономике в национальных масштабах. «Паразитам»-финансистам настойчиво противопоставлялись
аграрии-«производители». Тем самым производство и кредит представали не как две симбиотические, неразрывно связанные формы
экономической деятельности, а чуть ли не как антагонистические
виды мировоззрения, имевшие к тому же отчетливые национальные
коннотации.
При этом правительство, как известно, поддерживало и дворянскую частную земельную собственность, создав для этих целей Дворянский земельный банк. Тем самым было воскрешено прежнее понимание этой собственности как нерыночной, привилегированной.
В сущности, как было показано выше, это понимание никуда не исчезало и прежде, лишь отойдя на задний план в 1860–1870-х гг., период,
когда власть делала ставку на акционерное учредительство и железнодорожное строительство, как бы предоставив сельское хозяйство
(по крайней мере в том, что касалось казенных инвестиций и дотаций) рыночной стихии. Идеологической целью правительства в сфере земельной собственности и аграрной экономики в 1880–1890-х гг.
было, напротив, как можно более сдержать развитие рыночных от-
1
См.: Чичерин Б.Н. Собственность и государство. СПб., 2005.
2
Судейкин В.Т. Операции Государственного банка. СПб., 1888. С. 125.
362
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ношений и тем самым «подморозить» традиционную социальную
структуру в деревне. При этом в промышленности то же самое правительство активно поощряло индустриализацию и взяло курс на введение золотого стандарта, который, как и везде в мире, был крайне невыгоден аграриям. Эти цели явно противоречили друг другу, но лишь
в конце 1890-х гг. противоречие было осознанно частью элиты, симптомом чего можно считать серию докладов, записок и выступлений
1897–1898 гг. министра финансов С.Ю. Витте, который незадолго до
того сам был ярым сторонником общины и вообще «национальной»
экономической программы1.
Теперь Витте предлагал отказаться от традиционалистского курса в деревне как главного препятствия экономическому развитию
страны. Согласно его логике, деревня должна была играть важную,
но в основном пассивную роль поставщика дешевых рабочих рук
для растущей промышленности, хлеба для городов и особенно для
экспорта, рынка сбыта товаров. Критики Витте из среды аграриев
и близких к ним правых публицистов (С.Ф. Шарапов, А.Д. Нечволодов, Г.В. Бутми), напротив, продолжали настаивать на инфляционном финансировании сельского хозяйства, ограничении поддержки
крупной промышленности и отказе от привлечения иностранных
инвестиций2. Понятно, что их программа, как и идеи близких к ним
народников, были абсолютно утопичными. С другой стороны, они,
в сущности, верно уловили главное в новом курсе министра финансов: индустриализация будет производиться за счет деревни. Заметим, правда, что иной модели перехода к современному типу экономики история, кажется, не знает.
Так или иначе, но в 1897 г. в Особом совещании о нуждах дворянского сословия Витте и его главный соперник в «верхах» В.К. Плеве
(тогда государственный секретарь) уже говорили на разных языках.
Плеве по-прежнему держался традиционного взгляда, что «Россия
будет избавлена от гнета капитала и буржуазии и борьбы сословий».
Но Витте не устраивал этот еще несколько лет назад само собой разумеющийся и для него язык, он демонстративно отказывался на нем
говорить, заявляя, например, что «не пройдет и 50 лет, как выступит
у нас на первый план… буржуазия. А дворянство оскудеет»3. Что
1
Христофоров И.А. «В высшей степени душевная ошибка»: русская элита в поис-
ках патриархального крестьянства // Родина. 2015. № 2. С. 103–105.
2
См. подробно: Репников А.В. Консервативные модели российской государствен-
ности. М.. 2014. С. 355–358, 382–388, 392–394.
3
Соловьев Ю.Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX века. Л., 1973.
С. 293–295.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 363
означали две эти перспективы с точки зрения проблемы собственности? Уже не просто противостояние по линии «частная/общинная собственность» или даже «капитализм / особый путь развития
в сельском хозяйстве». Позиция Плеве и многочисленных охранителей сводилась к консервации правового дуализма в русской деревне
(симбиоза общинной крестьянской и частной помещичьей собственности). Витте же, остававшийся, несмотря на свою буржуазную риторику, сторонником насаждения капитализма «сверху», фактически
говорил о симбиозе частной капиталистической и государственной
собственности, при этом статика противопоставлялась динамике,
пассивность правительства – активному интервенционизму.
7.6. В поисках публичной собственности
Но гораздо более интервенционистскую (даже по сравнению
с виттевским дирижизмом) политику в сфере регулирования отношений собственности предлагало в конце XIX в. прогрессивное общественное мнение. Как и в случае с запретом на отчуждение крестьянских земель, общественность опережала правительство, вынуждая
его к более активной позиции. Но в отличие от проблемы надельных
земель, где от власти поначалу требовались в основном запретительные меры, в других, менее известных, сферах она вынуждена была
под давлением общественников разрабатывать принципиально новые правовые нормы.
Первой из таких сфер стала охрана лесов, которые начиная
с 1830-х гг. рассматривались как «национальное достояние». Под нацией в данном случае подразумевалось не политическое сообщество
полноправных граждан, а фиктивное сообщество ушедших, живущих
и будущих поколений (поскольку предполагаемое истребление лесов
затрагивало интересы тех, кто еще не родился). Источником озабоченности стала, как и в других случаях, Европа, в первую очередь
Германия, где панический страх утраты лесов, которые рассматривались едва ли не как одна из «духовных скреп» нации, распространился достаточно рано. Поскольку после отмены крепостного права
леса, находившиеся в частном владении (предполагалось, что именно
они интенсивно вырубаются) принадлежали почти исключительно
помещикам, забота об их охране неизбежно должна была упереться
в болезненный политический вопрос об ограничении помещичьих
собственнических прав. В 1870-х гг. представители «аристократической оппозиции» единодушно протестовали против любых ограничительных мер в отношении частных лесов, предлагая правительству
364
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
вместо стеснения прав собственников выкупить леса по образцу крестьянских земель в 1861 г.
Лишь в 1888 г., после двух десятилетий обсуждений, в которых
прогрессивная общественность и эксперты противостояли «аристократам» и немногим классическим либералам, подобным Б.Н. Чичерину, было наконец принято «Положение о сохранении лесов»,
обязывавшее владельцев так называемых защитных (особо ценных)
лесов либо принимать за собственный счет меры по их охране, либо
продавать их казне. Впрочем, за отсутствием средств никаких продаж
в реальности не происходило. Тем не менее казенные чиновники-лесничие получали права по осмотру и съемке частной собственности
и могли ограничивать порубки. В 1892 г. был принят также закон,
ограничивавший право свободной охоты во имя защиты природы, которая теперь понималась как часть национального достояния. Правда, подлежащими охранению объявлялись не все и даже не редкие
и исчезающие, а лишь «полезные» (нехищные) животные1.
Следующим логическим шагом в ограничении собственности во
имя «общего блага», как показывает Екатерина Правилова, неизбежно должны были стать другие компоненты «природного наследия» –
реки, озера, водохранилища и, наконец, недра. Однако речь шла уже
не только об охране «национального достояния», но и об эффективном использовании в контексте индустриализации. Наиболее остро
вопрос об ограничении практически безграничных прав частной земельной собственности, установленных Екатериной II, касался недр.
В отличие от охраны лесов, защита которых мотивировалась достаточно абстрактно – заботой о будущем, контроль за недрами имел
ключевое значение для индустриализации. Поскольку право собственности на землю распространялось и на недра, а крестьянские
общины имели формальный статус «собственников», то проблемы
с эксплуатацией недр затрагивали и их. Крестьяне зачастую запрашивали с промышленников, желавших получить доступ к залежам
полезных ископаемых или провести железную дорогу, совершенно несуразные цены. Кроме того, они не понимали, как жаловались
промышленники, принципа святости контракта и могли легко отказываться от уже обговоренных сделок. Кроме того, они были лишь
условными собственниками своих земель, поскольку правительство,
как уже говорилось, запрещало отчуждать наделы отдельным семьям
и крайне затрудняло сделки такого рода для целых общин.
1
Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in
Imperial Russia. Princeton, 2014. P. 60–69.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 365
В этих условиях на помощь русскому обществу, точнее, части его,
занятой эксплуатацией недр, вновь пришла риторика «общественной пользы» (в данном случае развития промышленности). «Может
показаться парадоксальным, – пишет Правилова, – что производители угля и стали… призывали ограничить частную собственность.
Удивительно также, что они, критиковавшие [виттевский] “государственный социализм”… за чрезмерную опеку предпринимателей и недоверие к ним, в то же самое время защищали государственное регулирование частной собственности [на недра]»1. Парадоксальность
эта может быть объяснена тем, что, как и поместное дворянство, предприниматели (многие из которых, кстати, были помещиками) воспринимали частную собственность как условную привилегию, а не
безусловное право. То, что государство дало, оно может и взять назад.
Тем не менее, как и в других случаях, российское государство крайне неохотно шло на ограничения собственнических прав. Поддерживая систему привилегий, самодержавие лишь охраняло собственную
легитимность. В случае с недрами после сенатского решения 1902 г.
по одному из частных исков, согласно которому полезные ископаемые были признаны движимой собственностью, у промышленников
(в том числе иностранцев) появилась законная лазейка для упрощения сделок.
Другим характерным примером неповоротливости и архаизма
института частной собственности, который в иных политических
системах вполне мог являться драйвером экономического развития,
стал вопрос собственности на реки. Согласно российскому законодательству реки и озера – независимо от их размеров – находились
в собственности тех, кто владел их берегами. Как и в случае с лесами,
общественность еще в 1880–1890-х гг. озаботилась гипотетическим
истощением водных ресурсов. Этот страх особенно обострился после
засухи и массового голода 1891–1892 гг. Однако хотя необходимость
«водного законодательства» и обсуждалась, оно так и не было принято, видимо, из-за отсутствия столь мощной лоббистской группы
экспертов, какими в случае лесов и охоты было сообщество специалистов Лесного департамента МГИ2.
Вместе с тем речь шла не только об охране воды, но и о ее использовании для масштабных проектов по строительству каналов,
ирригационных систем, производству электроэнергии, организации
снабжения водой растущих городов и т. п. Ясно, что частная собствен-
1
Ibid. Р. 92.
2
Ibid. P. 95–96.
366
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ность на воду препятствовала реализации этих проектов. В случае со
строительством гидроэлектростанций, например, предпринимателям
приходилось иметь в виду не только традиционный выкуп земли
у частных собственников (этот механизм, в том числе и через экспроприацию государством, давно использовался при строительстве
железных дорог и публичных зданий), но и невиданный за полным
отсутствием прецедентов и рынка выкуп воды.
Решением было бы признание крупных рек публичной собственностью (dominium publicum). Проблема, однако, заключалась в том,
что этот институт, существовавший, например, во Франции, не был
известен в России и выглядел в глазах власти и правых подозрительно. Действительно, кого считать субъектом публичной собственности, если не государство? Если гражданскую нацию, то через какие
институты она может осуществлять это свое право? До создания Государственной думы такие вопросы звучали предельно умозрительно, но и в думский период ситуация не изменилась. Имплицитно заложенная в самом понятии «публичная собственность» аллюзия на
традиционное противостояние «правительства» и «общественности»
не обещала легкого взаимопонимания чиновников, экспертов и публичных политиков. Детально проанализированные Е. Правиловой
дискуссии вокруг различных попыток изменить существующий режим собственности на воду, недра, леса демонстрируют, что поиск
правовых формул, которые устраивали бы всех «интересантов» и при
этом не создавали бы новых коллизий, мог продолжаться десятилетиями и, как правило, не завершался ничем определенным. Тем не
менее направление поиска к началу Первой мировой войны определилось: большинство экспертов в разных областях экономики и права выступали за создание такой публичной собственности, которая
находилась бы под общим контролем государства, но не как одного
из частных собственников, не как «юридического лица», каким ранее была казна, а скорее как менеджера, действующего в интересах
общества.
Естественно, что при такой трактовке полномочий государства
центр принятия решений смещался бы в сторону экспертных сообществ, которые выступали бы от лица «общественности». Экспертов
интересовала не публичная собственность сама по себе, а новые полномочия по осуществлению масштабных инженерных и социальных
проектов. Ирригация Голодной степи с превращением ее в цветущий
сад и последующей колонизацией русскими переселенцами, поворот
для этого течения сибирских рек, национализация и перераспределение сельскохозяйственных земель в Европейской России, строитель-
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 367
ство целой сети гидроэлектростанций и каналов, – все эти проекты
были задуманы задолго до прихода большевиков к власти1.
Фактически речь шла о наделении государства функциями и полномочиями, выходящими далеко за пределы традиционных. Частная
собственность стала для многих символом архаики, нуждающейся
в тотальном преобразовании (хотя все же еще не уничтожении). Однако, в сущности, речь шла не о частной собственности как таковой,
а скорее о всей чрезвычайно сложной и запутанной системе правовых
отношений, другими уровнями которой были обычное право (в русской, закавказской или среднеазиатской деревне), а также казенная
собственность, неэффективно, по мнению многих экспертов, управляемая бюрократическими ведомствами. Одновременно чиновникитехнократы полагали, что именно традиционный бюрократический
аппарат благодаря своему профессионализму и деполитизированности способен эффективно и в контролируемые сроки провести
необходимые реформы институтов собственности. Столкновение
двух в чем-то близких по духу перспектив произошло после 1905 г.
и вновь, как и в конце 1850-х гг., развернулось вокруг крестьянской
реформы.
7.7. Революция 1905–1907 гг. и собственность:
новая реальность
Итогом применения патерналистского курса 1880–1890-х гг.
в деревне стала почти полная утрата «верхами» чувства реальности
и ориентиров в этой сфере. Чтобы осознать всю меру неадекватности восприятия бюрократией социально-экономических процессов
в крестьянской среде, достаточно процитировать одну из бюрократических записок конца 1890-х гг. Круговая порука, типичный фискально-полицейский институт, оценивалась в ней ни более ни менее
как «залог правильного развития взаимопомощи среди крестьян».
«Отмена круговой поруки, – говорилось далее, – убьет эти задатки,
и в большинстве местностей общинного землевладения со слаборазвитыми промыслами и с крайне низким уровнем достатка крестьяне,
отвечая каждый за себя, могут быстро стать жертвами ростовщиков»2.
Каким образом элементы патерналистского мифа склеивались в со-
1
Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in
Imperial Russia. Princeton, P. 97–125.
2
Цит. по: Симонова М.С. Отмена круговой поруки // Исторические записки.
Т. 83. М., 1969. С. 179.
368
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
знании чиновников, рождая такие фантастические картины, сказать
сложно. Ярко характеризует эпоху также тот факт, что параллельно
риторическому превознесению круговой поруки чуть ли не как основы национальной экономической модели, достаточно рутинным
порядком шло многолетнее обсуждение ее отмены (состоявшейся
в 1903 г.)
В начале XX в. «верхам» пришлось заново открывать идеи об
индивидуализации крестьянского землевладения. Эти идеи также были не новы и в разных видах высказывались по крайней мере
с 1830-х гг.1 Разрабатывавшаяся на рубеже веков аграрная реформа,
позже получившая название «столыпинской», в первоначальном своем виде была поэтому не каким-то эпохальным прорывом в будущее,
а лишь попыткой вернуться к основательно подзабытым истинам.
Между тем к началу XX в. с аграрными реформами Россия явно
запоздала (по крайней мере, по европейским меркам). В это время
в европейском сельском хозяйстве давно уже шла вторая агротехническая революция, которая требовала не парцелляризации, а наоборот, укрупнения собственности до «средних» размеров (скажем,
в 100 дес. при интенсивной агротехнике, в России таких хозяйств
было очень мало и до, и после столыпинской реформы), принципиально новых технологий, которые просто не были доступны мелким
собственникам: химических удобрений, машин, стандартизации продукции, прямого выхода на рынок2. Поэтому и в европейской науке, скажем, в политической экономии, к концу XIX в. идея о том,
что именно мелкая индивидуальная собственность позволяет совершить какой-то прорыв в организации и производительности труда, не
только не была новой, но вообще-то считалась довольно сомнительной3. Именно это обстоятельство способствовало тому, что русская
общественная мысль в целом, за исключением некоторых правых
и социал-демократов, с такой легкостью приняла утопическую идею
о трансформации общины в некое коллективное хозяйство.
Между тем Министерство внутренних дел и Особое совещание
о нуждах сельскохозяйственной промышленности – два ведомства,
1
См.: Христофоров И.А. Почему так «живуча» крестьянская община? (К предыстории столыпинской аграрной реформы) // Столыпинские чтения: пути модернизации России: от Столыпина к современности. М., 2012. С. 124–136.
2
Leonard C. Op. cit. P. 201–202.
3
Grimmer-Solem E. The Rise of Historical Economics and Social Reform in Germany.
P. 223–235. Благоприятствующей экономическому росту считалась не столько частная собственность сама по себе, сколько устойчивость, прозрачность и рациональность
правового режима в целом (rule of law, верховенство права).
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 369
которые занимались разработкой нового аграрного курса, двигались
в противоположном направлении, нащупывая пути выхода из заколдованного круга патерналистских фантазий и страхов. «Вообще
в этом вопросе не только бюрократия, но и общественность проявляли какую-то странную робость, – писал в воспоминаниях глава
Земского отдела МВД В.И. Гурко, один из наиболее деятельных сторонников новой политики в деревне. – Земельная община представлялась каким-то фетишем, и притом настолько свойственной русскому народному духу формой землепользования, что о ее упразднении
едва ли даже можно мечтать»1. Ничего странного в этой «робости»,
конечно, не было. За шесть десятилетий, прошедших с «открытия»
общины, этого «олицетворения русской уникальности» А. фон Гакстгаузеном, А.И. Герценом и славянофилами, она стала настолько
важным компонентом разнообразных националистических, бюрократических и социалистических утопий, что ее изъятие способно
было обрушить их как карточный домик.
Между тем, хотя в российской деревне не существовало той общины, какой она виделась утопистам, зато налицо была фантастическая мешанина фискальных, полицейских, поземельных, трудовых,
правовых и культурных практик и институтов разных возраста и степени прочности. Упомяну лишь некоторые из них: крестьянский самосуд (сельский и волостной) на основе обычного права; волость как
сословная и при этом административно-полицейская единица; размежевание надельных и частновладельческих земель, которое велось
то по обычаю, то по закону, а то вообще никак; мирская и волостная
раскладка налогов и сборов.
Ни один из перечисленных институтов не имел прямого отношения к реформированию общины и насаждению в среде крестьян
чего-то подобного частной собственности. Однако любая попытка
что-то сделать с общиной автоматически требовала перестройки их
всех. Тот же Гурко прекрасно это понимал и не случайно утверждал,
например, что «оставлять волостной суд в том хаотическом состоянии, в котором он находился до самой революции, было крупной
государственной ошибкой, немало способствовавшей извращению
у крестьян самих понятий о праве собственности и принимаемых ими
на себя обязательств»2. Благодаря Гурко и его единомышленникам,
МВД признало, что «крепкие» крестьяне являются «надежнейшим
оплотом существующего порядка», «непосредственно заинтересо-
1
Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в цар-
ствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 396.
2
Там же. С. 219.
370
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ванным в охране принципа собственности»1. Однако проводились
эти идеи так осторожно и обставлялись такими ограничениями, что
никакого поворота в политике произвести явно не могли. Для того
чтобы реформа стала реальностью, как оказалось, нужна была не ментальная, а социальная революция.
После ее начала вопрос о собственности на землю стал своеобразной «разменной монетой» в политических интригах в правительственных и придворных кругах. Важная роль принадлежала здесь уже
в начале 1905 г. братьям Д.Ф. и В.Ф. Треповым и бывшему министру
внутренних дел И.Л. Горемыкину2. В чем заключались разногласия
между ним и Витте? Витте, не очень хорошо разбиравшийся в тонкостях крестьянского хозяйства и землепользования, считал возможным сделать упор на установление правового равноправия крестьян
(что отчетливо коррелировало с его идеями по поводу политических
реформ), «горемыкинцы» настаивали на том, что центр тяжести должен лежать в хозяйственной и административной плоскости при
сохранении «исторических основ крестьянского быта»3. Позднее,
уже осенью 1905 г., они сыграли перед императором на той же струне, противопоставив «политическому» Манифесту 17 октября идею
манифеста, обращенного к крестьянам, политикой якобы совершенно не интересующимся4. Итогом этого маневра стали акты 3 ноября
1905 г., объявившие о снижении и последующей отмене (с января
1907 г.) выкупных платежей и расширении операций Крестьянского банка5. Возможно, продолжая развивать этот успех, Д.Ф. Трепов,
славившийся своей склонностью к «крайностям», и предложил царю
известный проект принудительного отчуждения помещичьих земель, автором которого был харьковский профессор П.П. Мигулин.
Записка Мигулина была передана в Совет министров. Авантюристический смысл этого проекта, произвольность цифровых выкладок
и расчетов, демагогичность аргументации были очевидны. Достаточно сказать, что площадь частновладельческих земель, подлежащих
отчуждению, исчислялась автором валом, по всей Европейской Рос-
1
Министерство внутренних дел. Труды редакционной комиссии по пересмотру
законоположений о крестьянах. СПб., 1903. Т. 1. С. 14–15.
2
Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. С. 399–400.
3
См.: Корелин А.П. Столыпинская аграрная реформа в аспекте земельной собственности // Собственность на землю в России: история и современность. М., 2002.
С. 261–262.
4
Соловьев Ю.Б. Указ. соч. С. 192–193.
5
Совет министров Российской империи, 1905–1906 гг. Документы и материалы.
Л., 1970. С. 31–32.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]