Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 341
средника, в корне противоречит крестьянскому мировоззрению1. Характерно, что Д. Самарин, нисколько не смущаясь, приписывает собственные взгляды на собственность и будущее крестьянства самим
крестьянам, выступая как бы их рупором. Эта безыскусная тактика
будет десятилетиями доминировать в общественной мысли и правительственной политике. Конечно, его подход следует оценивать
в рамках более ранних славянофильских дискуссий. Вспомним слова
Хомякова о «пребывании» всякой собственности в государстве («великой общине»).
Чтобы представить перспективу развития этого взгляда, достаточно сказать, что с конца 1870-х гг. он стал ключевым элементом
многочисленных постславянофильских консервативных концепций
государственного регулирования экономики (немалую роль в их
оформлении играл как раз Дмитрий Самарин). Неизбежные последствия этого подхода применительно к крестьянскому вопросу сформулировал в свое время известный историк и правовед В.В. Леонтович: «Земля, предоставленная крестьянам, является имуществом,
которое дается для того, чтобы обеспечить их существование как
крестьян». Следовательно, государственные интересы «должны быть
под защитой особых юридических постановлений и... вполне логично запретить продажу такой земли лицам, не принадлежащим к крестьянскому сословию... И уж во всяком случае этому следует максимально препятствовать»2.
Еще резче вопрос о том, кому же должны принадлежать крестьянские земли, встал во время подготовки реформы в государственной
деревне. Министр государственных имуществ М.Н. Муравьев, противник Положений 19 февраля, составил в октябре 1861 г. проект,
в котором сделал ставку именно на выкуп крестьянами земли в собственность: право собственности на наделы признавалось за казной,
а крестьянам предоставлялось право добровольного выкупа их целиком или частично (или даже одних усадеб) за сумму капитализированного из 5 % оброка (при условии уплаты сразу 1/5 ее части
и рассрочки остальной суммы на 10–20 лет)3. Муравьев сознательно
ориентировался на наиболее зажиточную часть крестьянства, которой было выгоднее развязаться с казной быстрее. Важно также, что
проект предоставлял казенным крестьянам более широкие права
отказа от надела, поскольку они «достаточно уже созрели для того,
1
Самарин Д.Ф. Собр. статей, речей и докладов. Т. 1. М., 1903. С. 12.
2
Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762–1914. М., 1995. С. 201.
3
РГИА. Ф. 1181. Оп. 1. Т. 15. 1861 г. Д. 4а. Л. 1–63.
342
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
чтобы сознавать свои интересы, и… лучше, чем кто-нибудь другой,
могут определить то пространство земли, которое для каждого из них
необходимо»1. Риторически проект был построен на последовательной, хотя и спокойной, полемике с недавно принятыми «Положениями» 19 февраля.
Однако в январе 1862 г. Муравьев получил отставку, и его проект
оказался под огнем критики. Достаточно радикальную точку зрения
отстаивал при этом член Государственного совета Н.И. Бахтин. По
его мнению, земли государственных крестьян следует прямо признать
«общественным имуществом», если же кто-то из них пожелает выкупить надел в личную собственность, то деньги должны поступить
в распоряжение общины2. Напоминая позднейшие эсеровские проекты «социализации земли», взгляд «полусоциалиста» (как именовал
Бахтина П.А. Валуев) в генеральском мундире отличался от них признанием возможности развития частной крестьянской собственности. Впрочем, у концепции Бахтина был и более современный (и несравненно более радикальный) аналог. Не кто иной, как Н.П. Огарев
в том же 1862 г. отстаивал в связи с реформой государственной деревни на страницах «Колокола» идею о необходимости возврата к историческим началам «общественной, или земской, собственности». По
мнению публициста, она должна вытеснить и частную, и государственную («государеву»), превратив Россию в децентрализованный
союз земельных общин3. Характерно, что письменная полемика между Бахтиным и А.А. Зеленым напоминала одновременно и полемическую статью, и ученый диспут: оба сановника ссылались не только
на Свод законов, но и на сочинения историков, принципы сошного
письма XVI–XVII вв., указы Петра I и Анны Иоанновны, и т. п.
Но самое удивительное, что сторонником, так сказать, «обобществления» наделов государственных крестьян неожиданно оказался
и престарелый друг покойного императора, министр императорского
двора гр. В.Ф. Адлерберг. В том же 1862 г. в Главный комитет за его
подписью4 была представлена обширная и мастерски составленная
записка, в которой совершенно в духе «исторической школы» в пра-
1
РГИА. Ф. 1181. Оп. 1. Т.. 15. 1861 г. Д. 4а. Л. 45.
2
Там же. Л. 88–95.
3
См.: Огарев Н.П. Избранные социально-политические и философские произве-
дения. Т. 1. М., 1952. С. 590, 594–598, 610–611. Статьи были опубликованы в 1862 г.
4
Реального автора записки установить не удалось. По существовавшей тогда
практике, такого рода документы составлял для министров кто-либо из пользующихся
доверием подчиненных. Важно, тем не менее, что министр, подписав записку, счел ее
соответствующей моменту.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 343
воведении объявлялось: «То, что нерушимо установилось долгою
народною жизнью, представляет своего рода право, хотя бы и не вошедшее в писаный закон». Таким правом, по мнению автора записки,
и следует считать неотъемлемое обладание государственными крестьянами своими наделами. От полной собственности оно отличается
только невозможностью отчуждения, но при существовании общины
такое отчуждение все равно невозможно. Если в помещичьей деревне
пришлось удовлетворить «частное право владельца и единственным
для того средством был выкуп», то в казенной государство «не имеет своего особого личного интереса, отдельного от благосостояния
весьма большой части населения». При этом нелогично и давать, как
предлагал Бахтин, отдельным крестьянам право выкупать у общины
свои наделы: «Земля принадлежит в совокупности всему обществу,
которое не может продавать ее по частям само себе». Поэтому следует
прямо признать ее «неотчуждаемой общественной собственностью»,
а в будущем открыть общинам возможность «без выкупа разделять
земли» в личное владение1.
Чтобы по достоинству оценить предложения Бахтина и Адлерберга, следует иметь в виду, что для официальной среды они имели
по-настоящему новаторский характер. Со времен Киселева правительство никогда не выражало сомнений, что наделы государственных крестьян – собственность казны. Ссылки на «историческое право» крестьян на землю и мысль о том, что подати казенных крестьян
не имеют и никогда не имели характера «платы за землю» (подобной
арендной), обнаруживают в обеих записках явное славянофильское
влияние.
Окончательный проект закона 1866 г. был составлен Н.А. Милютиным и К.И. Домонтовичем. Реформаторы пошли на уступки:
из проекта были убраны упоминания об общественной собственности и о собственности вообще (остался только термин «владение»);
крестьянам предоставлялось право «освобождаться от оброчной подати» (эвфемизм, заменивший понятие «выкуп надела») внесением ее капитализированной суммы. Так и не дав ответ на ключевой
вопрос, кому принадлежит казенная земля, он неизбежно должен
был подвергнуться пересмотру в будущем. При этом закон давал
возможность «развивать» его в двух направлениях: в сторону обязательного выкупа (как и произошло в реальности) и в сторону окончательного признания наделов неотчуждаемой собственностью государства (эта вполне реальная в обстановке 1880-х гг. альтернатива не
реализовалась).
1
РГИА. Ф. 1181. Оп. 1. Т. 15. 1861 г. Д. 4б. Л. 137–142.
344
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
Рассмотренная полемика первой половины 1860-х гг. свидетельствует, что правительственные и общественные круги не только не были изолированы друг от друга, но, по сути, как и в 1830–
1840-е гг., эксплуатировали один и тот же круг идей и двигались
в одном и том же направлении. Вплоть до 1866 г. в крестьянской политике ощутим был сдвиг в сторону государственного патернализма
и «национальных начал», сдвиг, который, очевидно, был связан со
всплеском русского национализма после начала польского восстания
1863 г.
Русская община начинает представляться в это время не просто
гарантией от пролетаризации, но и социальным оплотом «русскости»
в противостоянии «полонизму» и вообще Западу1. Не стоит забывать, что коалиция славянофилов и либеральных бюрократов во главе с Н.А. Милютиным (к которой присоединился и их бывший враг,
ставший генерал-губернатором Северо-Западного края М.Н. Муравьев) сыграла ключевую роль в проведении крестьянской реформы
в Царстве Польском. Конечно, о насаждении там передельной общины речи не шло, однако антипольская линия легко трансформировалась в политику по ограничению частной земельной собственности,
находившейся преимущественно в руках польских помещиков.
Это идеологическое движение в сторону популизма, однако, имело свои пределы, прежде всего политического характера. Оно противоречило традиционной легитимности самодержавия и ставило под
удар отношения самодержавия со своей традиционной опорой – поместным дворянством. К тому же по складу своего характера и воспитанию Александр II был, в общем, чужд популизму и использовал
его элементы только тогда, когда это укрепляло его политические
позиции. После подавления восстания, волны дворянских протестов
1865–1866 гг. и покушения на него Каракозова маятник политического курса качнулся в обратную сторону2. Преобладание в правительстве получила группировка нового шефа жандармов П.А. Шувалова, опиравшаяся на поддержку так называемой аристократической
партии. Защита же (дворянской) частной собственности от покушений на нее «красных» (так «аристократы» именовали вовсе не социалистов, а умеренную коалицию либеральных бюрократов и славянофилов) была одним из основных пунктов политической программы
этой «партии».
1
Христофоров И.А. Судьба реформы. С. 256–259.
2
Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. С. 181–
196.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 345
Исходным пунктом в рассуждениях дворянских публицистов
был тезис о том, что общинное владение «останав ливает всякую личную предприимчивость... потому что собственность недостаточно
обеспечена»1. Мысль, что община как средство обязательного наделения крестьян землей гарантирует страну от пролетариата, абсолютно несостоятельна, считали «аристократы». Забота о собственнике
помимо его усилий – невыполнимая химера. Разо рив ший ся мелкий
собственник – самый обременительный для правительства вид пролетариата, «потому что в случае нужды правительство и общество
должны поддерживать и спасать не только их существование, но и их
жалкую собственность»2. К тому же пролетариат – естественное и неизбежное явление, не только атрибут всякого общества, но и условие
его богатства, роста городов и развития промышленности3.
В общине «кроется зародыш тех чисто демократических нравов
и воззрений, которые отличают массу русского народа и которые
преклоняются толь ко перед всемогуществом самодержавия. В соединении с общинным владением землей воззрения эти получают
иногда чисто социалистический оттенок. От тенок этот даже несколько захватывает нашу бюрократию, а современную пе чать окрашивает в довольно яркий красный цвет... Эта-то часть общест вен ного
мнения именно и опирается на неясные инстинкты, неразвитость,
или как теперь охотно выражаются, на “стихийные силы” русского
народа»4. Признавая собственность и экономическую свободу основополагающими ценностями, «аристократы» считали отношение
к ним главным критерием, позволяющим отличить «истинных либералов» от социалистов. «Люди... партии разрушителей говорят, что
право собственности даровано правительством и потому может быть
правительством же ограничено... В России социалисты большей частью выдают себя за либералов, несмотря на то, что они предлагают
деспотически распоряжаться частным имуществом»5.
Восприятие крестьянства как некой стихийной силы, грозящей социальным взрывом, страх растущего отчуждения двух «миров», понимание того, что дворянские усадьбы уподобляются островкам в море,
1
Европеец. Молодая Россия. Штутгарт. 1871. С. 79–80. Об авторах цитируемых
ниже политических памфлетов, видных представителях «аристократической партии»
П.Ф. Лилиенфельде, Н.А. Лобанове-Ростовском и В.П. Орлове-Давыдове см.: Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. С. 235–240.
2
П.Л. Земля и воля. СПб.,1868. С. 25–26.
3
ОР РГБ. Ф. 219. Картон 87. Д. 3. Л. 64 об., 65–66.
4
П.Л. Земля и воля. С. 81–82.
5
Европеец. Молодая Россия. С. 110–112.
346
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
которое в любой момент может их поглотить, – вот что, в конечном
счете лежало в основе выступлений «аристократов». «Действительная опасность заключается, – писал уже в 1879 г. Н.А. Лобанов-Ростовский своему другу гр. А.А. Боб рин ско му, резюмируя собственную программу, – не в нигилисте, а в крестьянине, которому скажут:
ты достаточно силен, чтобы не платить налогов и захватить земли
короны и крупных собственников. У нас революция должна принять
форму пугачевщины. Авторитет царской власти и страх еще удерживают крестьянина, но во время мятежа авторитет исчезнет; страх на
некоторое время сохранится, но слабость правительства, не располагающего никакой поддержкой, кроме жандарма и солдата, станет совершенно очевидной... Так что ситуация будет хуже, чем когда-либо.
Чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех в борьбе с этой угрозой,
необходимо прежде всего разрушить общину, позволить каждому
крестьянину выделить его надел земли, сделав его консерватором...»
А вот как ту же мысль выражал в официальной переписке с министром внутренних дел А.Е. Тимашевым сторонник «партии» киевский генерал-губернатор кн. А.М. Дондуков-Корсаков: «Если все
крестьяне будут одинаково наделены малыми участками земли, едва
достаточными для пропитания и платежа податей, то они навсегда
составят отдельный класс, не имеющий ничего общего с другими небольшими землевладельцами... Интересы тех и других будут всегда
расходится между собою. Сословие крестьян, приниженное под один
общий уровень, но плотно соединенное общими интересами и сильное только многочисленностью... будет всегда завидовать прочим сословиям, свободно развивающимся по мере способностей и труда. Такое положение может грозить впоследствии большими бедствиями»2.
Разрушение общины и неизбежное расслоение крестьянства смягчало бы социальную напряженность, т. к. различие интересов «креп ких хозяев» и батраков затрудняло бы их совместное противостояние помещику. «Непосредственному влиянию высших классов на
низшие мешает недостаток среднего класса, в особенности средних
поземельных собственников, – которые служили бы связью между
крупным собственником и нашими крестьянами-общинниками. Он
может быть пополнен лишь постепенно, и первым шагом к тому представляется выделение из среды самих крестьян-общинников личных
собственников средней руки»3. Существовал и иной смысл высту-
1
1
РГАДА. Ф. 1412. Оп. 5. Д. 198. Л. 7–8. Оригинал на фр. яз.
2
РГИА. Ф. 1291. Оп. 66. 1870. Д. 21. Л. 17 об.
3
П.Л. Земля и воля. С. 145–146.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 347
плений в защиту фермерских хозяйств, сформулированный отчетливее всего Орловым-Давыдовым. Граф считал, что землевладение
необходимо предоставить «на долю самых крупных капиталистов
в государстве, которые ищут не столько выгодного, сколько верного помещения своего капитала; они не могут употреблять свое время на имущественные дела, их досуг должен быть посвящен занятию
общественными делами»1. Таким образом, «лендлорд» получал бы
возможность заниматься общественно-политической деятельностью,
арендаторы-фермеры – организацией хозяйства, непосредственно же
земледелием занимались бы наемные работники. При очевидном несоответствии российским условиям этого идеала, позаимствованного
из английской действительности, он оказывал сильное влияние на
представления «арис ток ра тов», хотя даже самым ярым его приверженцам его осуществление виделось возможным в сравнительно отдаленном будущем.
На обвинения в отрыве от реальности, слепом подражании иностранным образцам они неизменно отвечали, что на Россию так же,
как и на другие страны, распространяются экономические и политические законы. Одним из последних признавался тот факт, что
представители крупной земельной собственности являются наиболее консервативным социальным слоем и единственно возможной
опорой монархии. Соответственно, социаль ная мобильность – неизбежное следствие экономического либерализма, дол жна была, по их
представлениям, уравновешиваться устойчивым и не подверженным
превратностям рын ка слоем крупных землевладельцев2. Но свою
роль консервативного гаранта политической стабильности землевладельцы могут исполнить только в том случае, если будут созданы
условия, при ко торых они могли бы занять доминирующее положение в местной жизни. Речь не шла о восстановлении в новых формах
прежней помещичьей власти, не выходившей за пределы имения.
«Аристократы» желали большего: преобладание собственников в волости и земстве должно было, помимо прочего, служить основой консервативного представительства.
Важно отметить, что несмотря на вполне либерально звучащую
риторику, в рассуждениях представителей «аристократической партии» собственность по-прежнему представала не как универсальное
и естественное право, а как привилегия, доступная, как и политические права, не всем. В эпоху эгалитаризма и социальных утопий,
1
Орлов-Давыдов В.П. Земледелие и землевладение. СПб., 1873. С. 32.
2
П.Л. Земля и воля. С. 175–176.
348
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
пришедшую в Европу после 1848 г., такие конструкции выглядели уже крайне архаично. Неудивительно, что программа «аристократической партии» – яркий образец консервативного элитарного либерализма – сочувствием в широких общественных кругах не
пользовалась и если и оказала влияние на последующую историю общественной мысли, то лишь косвенно (отзвуки ее идей можно обнаружить в антиобщинных программах С.Ю. Витте, а затем В.И. Гурко
и П.А. Столыпина). Сама же «партия» к концу 1870-х гг. фактически
распалась и оказалась в дальнейшем прочно забытой.
На 1870-е гг. приходится и становление народнической идеологии, выросшей на основе «русского социализма» Герцена и Чернышевского. Разница между идеями «отцов» и «детей» заключалась
в гораздо более радикальном и догматическом решении последними
вопроса о будущем крестьянской общинной собственности – и частной собственности вообще. То, что для Герцена и Чернышевского
в 1850-х и начале 1860-х гг. выглядело скорее как гипотеза или надежда, народники 1870-х считали «научным фактом». Про антиномичное восприятие общинной собственности Герценом уже говорилось1.
Чернышевский полагал, что крестьянская общинная собственность
стадиально предшествует частной капиталистической. Переход от
последней к обществу будущего, основанному на преодолении частной собственности и объединении производителей в добровольные
коллективы-ассоциации (по Фурье), в теории должен «отрицать»
и предшествующую архаичную форму. Если можно надеяться, что
наличные крестьянские общины удастся «встроить» в будущую гармонию, то основываться она в любом случае будет не на деревенской
идиллии: «Коренная черта экономического прогресса с технической
стороны – расширение производительной единицы по мере успехов
сочетания труда; все отрасли производства постепенно принимают
фабричный размер. Ремесленник, работающий при помощи своего
хозяйства и двух-трех учеников, заменяется фабрикантом; поселянин-собственник уступает место фермеру-капиталисту. От этого,
соразмерно экономическому прогрессу, увеличивается пропорция
наемных работников и уменьшается пропорция самостоятельных хозяев в рабочих классах»2.
Несмотря на отрицание «вечности» буржуазных институтов, прежде всего частной собственности и политической демократии, Герцен
и Чернышевский прекрасно сознавали, что именно на них построена
1
См. также: Русанов Н.С. Западный социализм и «русский социализм» Герце-
на // Русское богатство. 1909. № 8. С. 67.
2
Чернышевский Н.Г. Собр. соч. Т. 9. С. 626.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 349
современная им западная цивилизация, отказываться от достижений
которой ни тот, ни другой не призывали. «Дети» в отрицании базовых ценностей этой цивилизации пошли гораздо дальше. Но в результате, по формулировке А. Валицкого, народники так и не смогли
решить «дилеммы: как примирить архаический коллективизм крестьянской общины, которому они придавали прин ципиальное значение, с требованием индивидуальной свободы; дру гими словами,
каким образом примирить идеал благосостояния наро да, который
(согласно народнической доктрине) требовал остановить процесс
вестернизации, – с оправданием интеллигенции, которая сама была
продуктом вестернизации и жизненно заинтересована в даль нейшем
прогрессе»1. Дилемму эту хорошо осознавал уже Герцен. «Не странно ли, что человек, освобожденный новой наукой от нищеты и от несправедливого стяжания, – писал он в 1847 г. – все же не делается
свободным человеком, а как-то затерялся в общине? Хоть это лучше
нежели человек-машина, человек-снаряд, но все же оно тесно, неудовлетворительно. Понять всю ширину и действительность, понять
всю святость прав личности и не разрушить, не раздробить на атомы
общество – самая трудная социальная задача (Курсив мой. – И. Х.)»2.
«Теоретический ответ» народников на очерченную здесь дилемму – концепция так называемой «критически мыслящей личности»
П.Л. Лаврова и Н.К. Михайловского, конечно, являлась не ответом, а лишь абсолютизацией, гипостазированием самого вопроса.
Пропасть между индивидуальным и коллективным предлагалось
не закрыть, а перепрыгнуть подобно тому, как Россия должна была
перепрыгнуть через капитализм, политическую демократию и гражданские права.
«Михайловский часто повто рял, – резюмирует Валицкий, –
что интересы целостной личности совпадают с интересами “нераздельного”, неспециализированного труда, то есть с интересами
русского крестьянства. Русский крестьянин, подобно первобытному человеку, живет бедной, но полной жизнью; в экономическом
отно шении он полагается на себя и ни от кого не зависит; поэтому
его можно назвать образцом всесторонней и независимой личности.
Все свои потребности он удовлетворяет собственными силами, используя все свои способности: крестьянин – он и фермер, и рыбак,
1
Валицкий А. Указ. соч. С. 268. К этому верному наблюдению следует добавить,
что сам «коллективизм» русской крестьянской общины (неважно, считать ли его архаичным) со времен славянофилов и Гакстгаузена постулировался русской мыслью без
каких-либо серьезных доказательств, так что воспринимать его как аксиому не стоит.
2
Герцен А.И. Полн. собр. соч. Т. 5. М., 1955. С. 62.
350
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
и пастух, и художник в одном лице. Крестьянская община эгалитарна
и одно родна, но члены общины – сложные и многосторонние личности… Это нравственное единство нахо дит свое выражение в общей
собственности на землю и в самоуправ лении русского “мира”»1. Эта
сугубо утопическая картина, в сущности, мало отличалась от столь
же фантастической картины общины, какую предложил своим читателям Гакстгаузен. Изменилась лишь тональность. Думается, у Герцена и даже Чернышевского такие фантазии вызвали бы исключительно недоумение.
Вместе с тем, хотя в значительной степени народническая идеология была явлением наивным и доморощенным, она не может быть
понята вне европейского контекста. Как и в 1840-х гг., русская мысль
1870–1890-х опиралась на основные тенденции развития западной
мысли, являясь одной из ее национальных разновидностей.
«Мы видим... поразительно быстрый рост недоверия к принципам
формальной свободы и личного интереса как гарантий всеобщего благосостояния, поразительно быстрое падение доктрин, строящих здание общества на этих двух столбах», – писал Михайловский в 1876 г.
в статье «Борьба за индивидуальность», анализируя новинки европейской политико-экономической мысли. Оказывается, Европой овладело «стремление к изучению, а местами и к восстановлению отживших, забытых форм общежития, на которых наука уже поставила
было крест. Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. Это – вековечная истина. Она и экономистами признается, даже во главу угла
ставится. Пока система наибольшего производства освобождала личность, разбивая узы цехов и монополий, на нее возлагались всяческие
надежды, а по мере того, как стал обнаруживаться ее двусмысленный
характер, ее стремление заменить одни узы другими – надежды стали
ослабевать. Старые узы оказались в некоторых отношениях сноснее
новых, потому что они все-таки гарантировали личность от бурь и непогод. Явилась мысль применить их старые принципы к требованиям
нового времени...»
2
На Западе опять, как во времена Гакстгаузена, вошла в моду
крестьянская община. На этот раз не только русская. Начало этому
процессу во многом было положено еще на рубеже 1850–1860-х гг.
немецкими историками права, заново «открывшими» древнегерманскую соседскую общину – марку3. Ключевым в этом отношении
1
Валицкий А. Указ. соч. С. 276.
2
Михайловский Н.К. Полн. собр. соч. Т. 1. СПб., 1911. С. 432.
3
См.: Данилов А.И. Проблемы аграрной истории раннего средневековья в немец-
кой историографии конца XIX – начала XX в., М., 1958.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]