Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.

Таким образом, в Третьем отделении констатировали предель­ную шаткость социальных оснований существующего режима. Ему не на что было опереться. Он сидел на пороховой бочке. В отчете за 1830 г. был указан перечень социальных групп, из которых ре­крутировались недовольные существующим порядком: это партия «русских патриотов», взяточники, гражданские чиновники, ограни­ченные в средствах, литераторы, гвардейские и армейские офицеры, помещики, предприниматели, раскольники, крепостные2. Правда, недовольство не исключало преданности престолу, обожания госуда­ря. В последующих отчетах проблематика оппозиционности и даже революционности русского общества сходила на нет. В правитель­ственных кругах крепла уверенность в устойчивости порядка. Одна­ко эта убежденность не была чем-то само собой разумеющимся. Она выстраивалась на фундаменте изначального страха, представлениях о зыбкости существовавшего положения вещей. Начальник Штаба Корпуса жандармов Л.В. Дубельт записал в дневнике: «Россию мож­но сравнить с арлекинским платьем, которого лоскутки сшиты одной ниткой – и славно и красиво держатся. Эта нитка есть самодержавие. Выдерни ее, и платье распадется!»3 Эти слова можно интерпретиро­вать по-разному. С одной стороны, самодержавие – основа политиче­ского и правового уклада страны, но в то же время Дубельт подчерки­вал хрупкость этой системы.

В том же направлении осмысливал ситуацию и сам импера­тор. В декабре 1848 г. Николаю I представлялся ректор Санкт­Петербургской римско-католической духовной академии И. Голо­винский. «Неправду ли я вам говорил года полтора тому назад, что в Европе будет смятение?» – спросил император. Головинский, ко­нечно же, вспомнил. «Но будет еще хуже, – пророчествовал царь. – Все это от безверия… Что же меня касается… то я не позволю безве­рию распространиться в России»1. Можно было бы сказать иначе: Россия – оплот христианской веры и потому враг революции. Как писал Ф.И. Тютчев в апреле 1848 г., «уже давно в Европе существуют только две действительные силы: Революция и Россия. Эти две силы сегодня стоят друг против друга, а завтра, быть может, схватятся меж­ду собой. Между ними невозможны никакие соглашения и договоры. Жизнь одной из них означает смерть другой. От исхода борьбы меж­ду ними, величайшей борьбы, когда-либо виденной миром, зависит на века вся политическая и религиозная будущность человечества»2. По мысли Тютчева, это сражение стало бы последней битвой хри­стианского и антихристианского начала. Кому-то могло показаться, что силы Революции были обузданы мудрым правлением 1820– 1830-х гг. Однако это было не так. Нельзя было приучить этого зве­ря – надо было его побороть3.