Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 8. Революция или реформы? 411
на1. Статьи о Французской революции прочитывались современником как призыв к волнениям в России2. Могло показаться, что общество (на тот момент прежде всего дворянское) сходило на нет. По
словам И.С. Аксакова, «оно просто разрушается, исчезает, тает, как
снег весной, обнажая все более и более почву». Вместе с тем встает
«из-под земли» новая, неизвестная, народная Россия3. И славянофилов она не только обнадеживала, но и пугала4.
Панически ее опасаясь, власть периодически обращалась к иррегулярным формам организации администрации на местах. Петербург
рассчитывал на «диктатуры» временных генерал-губернаторов, которые должны были обладать чрезвычайными правами для подавления
недовольства, пускай даже мнимого. С этой целью в мае 1863 г. было
решено командировать на Волгу генерал-адъютанта Н.А. Огарева,
в Казань, Пермь и Вятку на правах временного генерал-губернатора
генерал-адъютанта А.Е. Тимашева. В Казани была учреждена особая
следственная комиссия под председательством тайного советника
С.Р. Жданова. Местной администрации было позволено исключить
любое лицо из состава полиции, управления железных дорог, почтовых управлений5. В феврале 1863 г. П.А. Валуев записал в дневнике:
«Правительство даже внутри империи – некоторым образом в осадном положении. Обуревающие волны поднимаются незаметно. Слабость орудий, неповоротливость механизмов, отсутствие господствующих или руководящих личностей – вот те признаки, которые меня
тревожат и смущают»6. По сведениям Н.А. Милютина на 1863 г.,
великий князь Константин Николаевич тайно переводил значительные средства за рубеж. Для этого он использовал состоявших при нем
фельдъегерей7. В 1865 г. Никитенко записал в дневнике: «Неизбежность грозного переворота чувствует в воздухе: убеждение в этом становится сильнее и повсеместнее. Мы стоим в преддверии анархии –
да она уже и началась…»
8
Масштаб и характер возможного революционного движения
оставались загадкой и для правительственных кругов, и для пред-
1
Там же. С. 173.
2
Там же. С. 151.
3
Там же. С. 161.
4
Там же. С. 95.
5
[Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева министра внутренних дел: в 2 т. Т. 1. С. 224.
6
Там же. С. 209.
7
Там же. С. 228–229.
8
Никитенко А.В. Дневник: в 3 т. Т. 2. С. 546.
412
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ставителей радикальной общественности. Это давало основания для
домыслов и фантазий. В условиях же радикального слома 1860-х гг.
в обществе были скорее склонны преувеличивать значение революционной угрозы. Кого-то это пугало, а кого-то безосновательно
обнадеживало, подталкивало к максималистским требованиям. По
мысли А.И. Герцена, «современная революционная мысль – это социализм. Без социализма нет революции. Без него есть только реакция – монархическая ли, демагогическая, консервативная, католическая или республиканская»1. Иными словами, революция обозначает
качественные изменения, а не только социальные потрясения. Правда, в интерпретации Герцена для славянских народов (в том числе
и для России) революция – это скорее возвращение к истокам. Они
более других готовы к социализму. С него, в сущности, и начиналось их политическое развитие. С течением исторического времени
они все дальше уходили от собственных корней. Шел процесс становления государственных институтов, в сущности для них чуждых.
Для Герцена революция – это в большей степени освобождение от
ограничений и условностей прошлого, что должно способствовать
формированию качественно нового2. При этом технология революционного процесса не слишком его занимала. Более того, как уже
отмечалось выше, на начало 1860-х гг. Герцен не исключал возможности «революции сверху», волею императора3. Однако надежды
сменились разочарованиями. И Герцен (как, впрочем, и Бакунин)
вернулся к мысли о неизбежности народной бури4. Правда, важнее
в данном случае другое: складывавшаяся народническая мысль чаще
всего определяла революцию не как процесс, а как точку перехода
общественно-политической системы из одного качества в другое.
Для становящейся народнической традиции подобный ход мысли
станет общим местом. Цель революции – не создавать новые институты, а упразднять старые, которые сами по себе оказались тормозом
для развития. Так, П.Л. Лавров противопоставлял федеративное начало государственному, которое подчиняло себе человека, подавляло
1
Герцен А.И. В редакцию «Польского демократа» // Герцен А.И. Собр. соч.:
в 30 т. М., 1957. Т. 12. С. 73.
2
Герцен А.И. Дуализм – это монархия // Там же. С. 232.
3
Розенталь И.С. Революция // Революционная мысль в России в XIX – начале
XX в. М., 2013. С. 465. В интерпретации Н.П. Огарева речь шла о «самодержавной революции». В связи с этим неизменно вспоминалась фигура Петра I, «царя-революционера» (Рудницкая Е.Л. Лики русской интеллигенции. М., 2007. С. 166–167).
4
Розенталь И.С. Революция. С 466.
Глава 8. Революция или реформы? 413
его волю (а значит – подлежало ниспровержению)1. «Мы понимаем
Революцию как переворот радикальный, как замену всех без исключения форм современной европейской жизни другими, новыми, совершенно противоположными», – полагал М.А. Бакунин2. Настоящей народной революции, по его мнению, еще не было. Это дело
будущего3. Бакунин рассчитывал на новый порядок, альтернативный
государственному4. Он должен быть основан на принципиальных
иных основаниях и при этом сопоставим с государством по своим
возможностям. Ведь любое государство – это сила и прежде всего военная5. И противостоять ему может сила, той соразмерная. По мысли
Бакунина, дисциплина необходима не только для привычного подчинения личности государству, но и для организации свободы, а также для организации революции6. В этом отношении весьма логичным смотрится «Катехизис революционера» С.Г. Нечаева с ясными
представлениями об особой морали политика нового типа, с четко
очерченными рамками поведения. Революционер «в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь
с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми
законами, приличиями, нравственностью этого мира… Он знает одну
только науку, науку разрушения»7.
Бытовое понятие, обремененное смыслами, плодило споры и разногласия. Таковым собственно и стало понятие «революция». Для
кого-то это одномоментный акт, для кого-то – качественный сдвиг,
а для кого-то – затяжной процесс. На сей счет не было единодушия
в русском обществе второй половины XIX в., даже в народнической
среде. Революционеры могли убедить себя, что революция в России
в принципе возможна. Но какова должна быть их программа действий? Во Франции 1871 г. было продемонстрировано, как может
происходить революция в условиях крушения политического порядка. Но как она может вспыхнуть в годы стабильности? П.Н. Ткачев доказывал своим оппонентам из круга Лаврова, что их «револю-
1
Лавров П.Л. Вперед! Наша программа // Лавров П.Л. Избр. соч. на социально-
политические темы: в 8 т. М., 1934. Т. 2. С. 28.
2
Начала революции // Революционный радикализм в России: Век девятнадца-
тый. С. 218.
3
Там же. С. 219.
4
Бакунин М.А. Кнуто-Германская империя и социальная революция // Баку-
нин М.А. Избр. соч.. Пг.; М., 1919. Т. 2. С. 20.
5
Он же. Государственность и анархия // Там же. С. 69.
6
Он же. Кнуто-Германская империя и социальная революция // Там же. С. 24.
7
Катехизис революционера // Революционный радикализм в России: Век девят-
надцатый. С. 244.
414
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ция» революцией, в сущности, не является. Они верили в торжество
большинства, его представлений и чаяний. Ткачев не соглашался:
большинство в революции не нуждается. Оно складывается не сразу, постепенно. И каждый шаг в этом направлении – это движение
в сторону лавровского идеала, это путь мирного прогресса. Тотальное большинство не нуждается в революции, его гегемония устанавливается само собой. Однако при этом остается вопрос: возможно ли
такое большинство без революции? Революция же, по Ткачеву, – это
резкий слом, совершаемый активным меньшинством1. Для Лаврова
и Бакунина революция – это новый исторический этап. Ткачев смотрел на нее как на политическую технологию. Для него это прежде
всего насильственный переворот. Все остальное вытекало из этого
определения. По этой причине революция для Ткачева – это в первую очередь разрушение. Народ же – это стихия, причем далеко не
всегда созидательная2.
Среди тех, кто полагал, что революция – и уже не вялотекущая,
а самая настоящая – вполне возможна в России, были и высшие сановники империи: например, П.А. Валуев. 7 марта 1865 г. он записал
в дневнике: «Я верю в будущность России, но в дальнюю, а не ближайшую. Спокойно и мирно узел не развяжется. Признаки потрясения множатся. Если бы я не имел веры в будущее, я считал бы их
признаками разложения. Для поворота к лучшему, видно, требуется,
чтобы сперва дан был простор худшему»3.
В дальнейшем Валуев позволял себе более пространные суждения,
в которых находила отражение своего рода политическая философия
автора. Он был склонен к пессимистическому прогнозу, полагая, что
Россия не выдержит внутреннего напряжения, которое со временем
только нарастает. Слишком уж сложной и неоднородной страной она
была. «Что и кто теперь Россия? Все сословия разъединены. Внутри
их разлад и колебания. Все законы в переделке. Оппозиция и недоверие проявляются везде, где есть способность их выказывать. Трехсотголовое земство поднимает свои головы, лепечут критики, скоро
будет вести речь недружелюбную. Половина государства в исключительном положении. Карательные меры преобладают. Для скрепления окружности с центром употребляется сила, а эта сила возбуждает
центробежные стремления»4.
1
Ткачев П.Н. Избранное. М., 2010. С. 416.
2
Там же. С. 416.
3
[Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева министра внутренних дел: в 2 т. Т. 2. С. 25.
4
Там же. С. 74–75.
Глава 8. Революция или реформы? 415
Реформы не поспевали за ожиданиями. Проблемы в значительной
мере создавала сама власть, которая пыталась затормозить машину,
мчавшуюся на полной скорости. Политический процесс, запущенный правительством, становился непредсказуемым и плохо управляемым1. Это чувствовалось с разных сторон: и в консервативных
кругах, с тревогой взиравших на сумятицу последних дней, и в либеральных, утративших доверие к правительству, и социалистических.
К.Д. Кавелин цитировал О. Бисмарка: «Силу революционных идей
составляют не крайние идеи их вожаков, а небольшая доля умеренных и законных требований, не осуществленных в свое время»2. Едва
ли стоит подчеркивать, что это было открытое предупреждение правительству со стороны как раз умеренных представителей общества.
Оставался вопрос: что есть эти минимальные требования? Как это
часто случалось в России, на него разные круги общественности отвечали по-разному. Пока только единицы говорили о конституции.
Для левых радикалов ее было мало. Остальные либо не решались
толковать о ней и искали «эзопов язык» беседы о политических преобразованиях, либо искренне верили в особые формы государственности, возможные в России. Судя по всему, к последним относился
и Кавелин: «Коренное преобразование всего нашего государственного и общественного строя не только необходимо, оно неизбежно
в ближайшем будущем; но это желанное будущее наступит спокойно
и мирно, без толчков и опасных экспериментов, если и власть, и образованное меньшинство поймут, что конституционные страхи и надежды у нас напрасны, что в России вопрос о народных свободах и их
обеспечении должен быть поставлен иначе, чем он ставился и ставится в Европе»3.
* * *
Разговор о революции – в подпольном кружке или аристократическом салоне – так или иначе формировал интеллектуальный
фон эпохи. На эту реальность вынужденно откликалось правительство, плохо себе представляя масштаб социального недовольства
и его характер. Оно было скорее склонно его преувеличивать. Соответственно, «революционная ситуация» 1850-х гг., о которой пи-
1
По словам А.В. Никитенко, «правительство напрасно колеблется: из всех систем
самая худшая – не держаться никакой системы, что авось все уладится само собой»
(Никитенко А.В. Дневник: в 3 т. Т. 2. С. 24).
2
Кавелин К.Д. Политические призраки // Кавелин К.Д. Собр. соч.: в 4 т. Т. 2.
Стб. 927.
3
Там же. Стб. 959.
416
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
сала советская историография, – это факт интеллектуальной, а не
социальной жизни России того времени. Это соображение отнюдь
не обесценивает бюрократические страхи, подталкивавшие власть
к преобразованиям.
Проводимые реформы стали реакционными в том смысле, что они
были реакцией на общественные настроения и внешнюю не слишком
благоприятную конъюнктуру. Они отвечали на вызов европеизации
России, правда, без уточнений, что под ней подразумевается. Было
ошибочным полагать, что у правительства была какая-либо программа хотя бы по той простой причине, что правительства как такового
не было1. У любой большой реформы слишком много «отцов», каждый из которых вкладывает в «детище» свой замысел. При таких обстоятельствах с уверенностью предсказать последствия содеянного
затруднительного. Наконец, институциональные преобразования
приносят плоды далеко не сразу. Поначалу они приносят надежды,
часто неоправданные, а затем, как правило, разочарования.
8.3. Несостоявшаяся революция
В конце 1870-х гг. могло показаться, что государственная ткань
распадается на части. В 1878 г. при обсуждении дела В.И. Засулич
министр юстиции К.И. Пален признался, что он не мог поручиться за
поведение судей. Примерно то же сказал и военный министр Д.А. Милютин в отношении их военных коллег. Выслушав высокопоставленных и весьма иноформированных сановников, П.А. Валуев заметил,
что остается лишь купить револьвер в надежде защитить себя, если
государственная власть практически открыто декларирует свою
беспомощность
жает падение, но обыватели как будто не замечают этого, а хозяева
смутно чуют недоброе, но скрывают внутреннюю тревогу», –записал
в дневнике Валуев 3 июня 1879 г.3 Это было ощущение, основанное
не столько на интуиции, сколько на зримых признаках глубокого
политического кризиса: полицейских предосторожностях, казачьих
конвоях, неизменно окружавших царскую семью. В 1880 г. К.Д. Кавелин написал статью «Разговор», в которой обрисовал катастрофу
революции. По его мнению, не следовало верить социалистической
2
. «Чувствуется, что почва зыблется, зданию угро-
1
Головнин А.В. Записки для немногих. С. 412–413.
2
Валуев П.А. Дневник, 1877–1884. Пг., 1919. С. 26.
3
Там же. С. 38.
Глава 8. Революция или реформы? 417
демагогии. Практика ее несомненно опровергнет. Во-первых, революция – это жесточайшая диктатура, это навязывание всем воли
меньшинства1. Во-вторых, революция – это провал в развитии. Такого рода катаклизмы не могут быть безболезненными для общества2.
В конце концов, цели социализма не могут быть реализованы революционным путем3.
Интеллектуальная история – это с неизбежностью история эмоций. Любое высказывание становится понятным лишь с учетом психологии момента. Именно она делает любую теоретическую схему
законченной, любое предположение – оправданным. Эмоции определяют логику поведения исторических игроков, их мотивацию. Они
формируют ту реальность, в которой современник даже не сомневается. Это социальные миражи. Историку следует их не разоблачать,
а воссоздавать, чтобы хотя бы немного понять своих героев. В 1880 г.
многие ждали революции. Чиновничий Петербург томился неопределенностью. Тогда было в ходу слово «слякоть». Так характеризовали общественное положение в России накануне 1881 г. Оставалось
ждать решительного разворота, который должен был последовать
за неожиданным событием, менявшим весь политический расклад.
«Меня гнетет сознание, – писал 22 января 1880 г. П.А. Валуев, – что
без неожиданного и притом неизбежно критического события, без
потрясения более сильного, без нужды более крайней, чем нынешние
потрясения и нужды, – исхода нет!»
4
Россия 1880–1890-х гг. – эпоха не случившейся, но ожидавшейся
революции5. Ее угроза воспринимается как реальность. К.П. Победоносцеву она виделась неизбежностью, мрачным будущим России6.
Пока же следовало ее как-нибудь отсрочить. Время царствование
Александра III – особый период торжества контрреволюции при
крайней слабости революционного движения. При таком раскладе альтернативой революции становились не реформы, а контрреволюция, в историографии получившая название «политика
контрреформ».
1
Кавелин К.Д. Разговор // Кавелин К.Д. Собр. соч.: в 4 т. Т. 2. Стб. 998.
2
Там же. Стб. 1000.
3
Там же. Ст. 1001.
4
Валуев П.А. Дневник, 1877–1884. С. 54.
5
Хотя оставались и те, кто полагал, что в России революция была в принципе
невозможна ([Аксаков И.С.] Сочинения И.С. Аксакова: в 7 т. Т. 5: Государственный
и земский вопрос. Статьи о некоторых исторических событиях. М., 1887. С. 109–110).
6
Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы, 1848–1896. М., 1991.
С. 219.
418
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
В понимании К.Н. Леонтьева, революция – это синоним прогресса, понимаемого им отнюдь не как развитие, а как установление равенства и ассимиляция (а значит – упрощение и деградация)1. Победа революция неминуемо предусматривает тотальное единообразие,
что равнозначно смерти цивилизации2. По мысли Леонтьева, в этом
суть революции, а не во внешних ее проявлениях. При этом восстания вполне могут быть реакционными. Их предводители будут апеллировать к традиции, а не к прогрессу3. Революция проявляется не
в череде мятежей и вооруженных выступлений, а в разрушении порядка4. По оценке Леонтьева, такая революция – не отдельное событие или совокупность оных, а процесс, который охватил всю современную Европу5.
Понятие «революция» прочно вошло в язык нового времени –
сразу после Французской революции конца XVIII столетия6. Уже
тогда его можно было интерпретировать по-разному: это был и текучий процесс радикальных преобразований, и отдельные эпизоды
насильственного противостояния широких масс и «старого порядка». Революцией можно было считать и штурм Бастилии, и штурм
Тюильри7. И в России неустойчивость и многогранность термина
всякий раз вызывала споры и недоумение. Одни видели в революции результат приготовительной работы мыслящего меньшинства,
другие – стихию народного творчества, третьи – торжество анархии
и катастрофу государственного порядка, четвертые – радикальную
перемену в политическом и социальном строе, которая может свершиться и благодаря решению действующей власти8. Однако при
всем разнообразии интерпретаций революции есть нечто объединяющее их. Само обращение к этой проблематике позволяет выйти за
рамки «классической механики» старого порядка. Идея, взрывающая традиционные представления о власти и праве, может оказаться сильней любых институтов государственного насилия. Таким
образом, революция вводит политический режим в пространство
1
Леонтьев К.Н. Кто правее? // Леонтьев К.Н. Полн. собр. соч. и писем: в 12 т.
СПб., 2009. Т. 8. Кн. 2. С. 80.
2
Там же. С. 82.
3
Там же. С. 92–93.
4
Там же. С. 97–98.
5
Там же. С. 98.
6
Словарь основных исторических понятий: Избр. статьи. М., 2014. Т. 1. С. 521.
7
Там же. С. 643.
8
Розенталь И.С. Революция // Общественная мысль XVIII – начала XX века: Эн-
циклопедия. М., 2005. С. 448.
Глава 8. Революция или реформы? 419
исторического времени1. Он может оказаться неожиданно для себя
конечным, вопреки, казалось бы, нарастающей физической мощи,
упрочивающемуся аппарату принуждения. Вместе с тем любая
власть предпочитает собственному концу «конец истории», когда
количественные изменения только приветствуются, а качественные
объявляются невозможными.
Так было и в России, где сложилась традиция отрицать возможность какой-либо революции: весь социальный уклад страны, исторические традиции позволяли с уверенностью говорить, что свой
1789 год никогда не настанет2. Однако ускорявшийся темп жизни
1860–1880-х гг. явно колебал эту уверенность. Стремительные метаморфозы русского общества позволяли разглядеть на горизонте признаки надвигавшейся катастрофы. В начале 1880-х гг. о революции
рассуждал сенатор и будущий государственный секретарь А.А. Половцов3, министр внутренних дел, «диктатор» М.Т. Лорис-Меликов4, жандармские5, судебные чины6. В 1880 г. о «партии» 1789 года
в России писал К.Н. Леонтьев7. Предвещать революции, ничего не
предпринимая, значит, скорее всего, сочувствовать ей. Деятельная
контрреволюция не должна была сидеть сложа руки. И все же для начала ей следовало себя таковой заявить, озаботившись формулировкой собственной программы действий, и, главное, аргументированно
доказать, что приближающиеся «призраки» революции – не плоды
воображения.
Серия очерков одного из ближайших сотрудников М.Н. Каткова,
профессора Московского университета, а в скором будущем высокопоставленного служащего Министерства народного просвещения
Николая Алексеевича Любимова (1830–1897) «Против течения» непосредственно посвящена этому вопросу. Любимов сравнивал события в современной ему России с эталоном любой революции, сложившимся во Франции в конце XVIII столетия. Правда, его интересовал
1
По словам Ф. Шлегеля, «революционное желание осуществить Царство Боже
есть основной вопрос прогрессивного образования и начало современной истории»
(Цит. по: Словарь основных исторических понятий. Т. 1. С. 524). Иными словами,
в европейском интеллектуализме XIX столетия произошло замещение религиозных
ожиданий революционными.
2
Случевский К.А. Памяти Николая Алексеевича Любимова. СПб., 1897.
С. 151–153.
3
ГА РФ. Ф. 583. Оп. 1. Д. 18. Л. 136.
4
Там же. Д. 17. Л. 52.
5
Там же. Д. 18. Л. 63.
6
Там же. Д. 20. Л. 68.
7
Леонтьев К.Н. Полн. собр. соч. и писем: в 12 т. СПб., 2006. Т. 7. Кн. 2. С. 8.
420
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
не бурный 1789, а сравнительно благополучный 1787 г., когда вроде
бы ничто не предвещало скорой катастрофы. Историк хорошо знает,
как незаметно для современника ускоряется ритм истории, подводя
черту целой эпохе. Вроде бы жизнь идет, как прежде. Но за поворотом поджидает пропасть, о которой будущий историк спустя много
лет напишет как о некой очевидности. Но, может быть, мы и сейчас
накануне великих потрясений, – предлагал задуматься Любимов. Он
усматривал симптомы, схожие с французскими столетней давности,
и в современной ему России 1870–1880-х гг. Любимов углядел революцию там, где ее мало кто замечал1. По мнению публициста, это
первое, что следовало сделать: обнаружить пока только начинающуюся болезнь – где она может скрываться.
Сам характер государственной власти предусматривал неминуемость революционных встрясок. Любое отношение господства –
подчинения строится на насилии, с неизбежностью вступающем
в противоречие с настроениями свободолюбивого человека. Рано
или поздно у него возникает непреодолимое желание стряхнуть
с себя эту власть, заменив ее своими избранными представителями.
На место монархической воли приходит коллективная. «Верховным
законом становится воля большинства, меняющегося, выходящего
из междоусобиц, подтасованного, творящего веления скрывающихся за ним безответственных агитаторов». Иными словами, новое
не слишком отличается от старого. Власть остается властью, лишь
обряжаясь в новые одежды. Место привычного монарха занимает
явный или скрытый диктатор – куда больший деспот, чем царствующая особа предыдущей эпохи. Однако и его всевластье лучше безвластья. Государственная власть ценна тем, что несет тот или иной
порядок, который важен сам по себе. Когда общество понимает его
значение, представляет себе, что стоило купить его, в стране сохраняется спасительный баланс свободы и власти, а подчинение последней воспринимается как нечто естественное, полезное и даже
добровольное. В случае же его нарушения в обществе – брожение,
в народных массах – ропот, и начинают проглядывать признаки надвигающейся революции2.
Любимов подчеркивал, что прямые аналогии ему не казались
в полной мере убедительными. Так, характерный для французов стереотип политического поведения не может быть во всем понятен для
русского. Например, подданный российского императора не готов
1
Котов А.Э. «Царский путь» Михаила Каткова. Идеология бюрократического на-
ционализма в политической публицистике 1860–1890-х годов. СПб., 2016. С. 129–131.
2
Любимов Н.А. Против течения // Русский вестник. 1881. № 152. С. 422.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]