Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 331
доктрины1 банк «движимого кредита» должен был стать ключевым
элементом «нового индустриального порядка», построенного на
централизации финансовых потоков и управления инвестициями.
Известный русский либеральный экономист В.П. Безобразов, впечатленный успехами предприятий Перейр, писал: «Передвижение
ценностей с одного рынка на другой, призыв капиталов всех государства и народов к общему делу промышленности и, наконец, создание
кредитных знаков, не связанных никакими местными условиями обращения, не прикрепленных неподвижно ни к какой земле, – все это
в первый раз является в столь обширных размерах...»2 Стоит заметить, что вплоть до середины 1850-х гг. аксиоматичной для русской
мысли была точка зрения, что России отведена судьба аграрной страны, причем во имя социальной стабильности она всеми силами должна избегать индустриализации. С началом реформ на первый план
выходит лозунг развития пока еще не тяжелой промышленности, но
акционерных банков и железных дорог3.
Одним из последствий такого взгляда стала кардинальная переоценка роли земельной собственности в экономике и функций государства по ее поддержке. Либеральные реформаторы крайне
скептически были настроены по отношению к «паразитической» помещичьей собственности и при первой возможности ликвидировали
в 1859 г. систему казенного кредита под залог «населенных имений».
На смену ей должны были прийти все те же акционерные банки, на
сей раз, также по французскому образцу, в форме обществ взаимного кредита или земских банков. Комиссией по разработке устава
последних фактически руководил В.П. Безобразов. Деятельность ее,
впрочем, оказалась бесплодной, поскольку без казенной поддержки
систему ипотечного кредита создать в стране было немыслимо, Безобразов же и его единомышленники считали, что у казны должны
быть иные приоритеты, прежде всего «движимый кредит», аккуму-
1
Doctrine de Saint-Simon. Exposition. Première année. 1828–1829. Deuxième
Édition. Paris, 1830. См. также: Изложение учения Сен-Симона. М., 1961.
2
Безобразов В.П. Отчет Общества движимого кредита во Франции // Журнал
Министерства государственных имуществ. № 4. Отд. II.C. 330.
3
Резкая смена отношения к перспективам промышленного развития, отход от
прежней догмы ярко проявились в критических примечаниях известного экономистафритредера, профессора политэкономии Петербургского университета И.В. Вернадского к его собственному переводу текста классика «старой школы» экономической
мысли Л. Тенгоборского: Тенгоборский Л. О производительных силах России / пер.
с фр., 2-изд. с доп. и изм. Ч. 2. Отд. 2: О мануфактурной промышленности. СПб., 1858.
С. 10, 18, 19.
332
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
лирующий капитал через акционерную собственность и создающий
таким образом стартовую площадку для экономического роста.
Компании на акциях существовали в России и до того, однако роль
их в экономике была маргинальной. Главная идея акционерной собственности – ограничение ответственности собственников компании
(акционеров) по ее долгам размерами акционерного капитала, сыграла колоссальную роль в развитии западного капитализма. Однако
в России законодательство даже в начале XX в. ограничивало свободную регистрацию акционерных компаний, так что она формально носила не уведомительный, а разрешительный характер: устав каждой
компании утверждался Государственным советом и императором
в законодательном порядке. В 1836 г. правительство приняло особое
«Положение» об этих компаниях. Озабоченность у власти вызывали в это время «биржевые спекуляции» и «ажиотаж» – неизбежные
спутники акционерного учредительства казались чуждым России
признаком капиталистического «гниения»1. Позиция министра финансов Е.Ф. Канкрина сводилась, по его собственным словам к тому,
что «лучше отказать десяти не совершенно положительным компаниям, нежели допустить одну ко вреду публики и самого дела»2. Разумеется, вплоть до эпохи реформ совершенно свободным от акционерных начал оставался банковский сегмент экономики.
Важно также отметить, что, по авторитетному заключению
Л.Е. Ше пелева, «само разрешение на учреждение [акционерной]
компании, особенно санкция императора на это, и ограничение ответственности акционеров рассматривалось в обществе (а отчасти и в
правительственных сферах) как преимущество (льгота)», причем
«это заблуждение оказалось очень живучим, просуществовав в некоторой степени до начала XX в.»3. Трудно не провести здесь параллель с другим видом собственности – частной поземельной, которая
в России также заключала в буржуазной оболочке все признаки докапиталистической привилегии (в последнем случае сословной).
Переход от николаевской системы полного контроля над экономикой к полной свободе акционерного учредительства казался
многим слишком рискованным. Тем не менее сразу после окончания
Крымской войны братья Перейр стали ключевыми организаторами Главного общества русских железных дорог – международного
1
Акционерные общества в России // Современник. 1847. Вып. 1. Отд. 4. С. 1–3;
Шепелев Л.Е. Акционерные компании в России. М., 1973. С. 35–55.
2
Цит. по: Шепелев Л.Е. Акционерные компании в России. С. 35.
3
Там же. С. 34.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 333
консорциума, который получил от российского правительства концессию на строительство огромной железнодорожной сети. Требуя
правительственную гарантию доходов Главного общества, Перейр
обнадеживали Россию, что она «найдет в ней мощного компаньона,
усилия которого отразились бы прямо и самым действенным образом на финансовых оборотах правительства». В 1857–1858 гг. петербургскую биржу действительно охватил ажиотаж, акции новых компаний скупались моментально и почти без разбора. В стране наконец
появились первые симптомы той новой действительности, которую
русские десятилетиями изучали на примере реальной и придуманной Европы! Не без трепета и некоторого ликования современники
отмечали в конце 1850-х гг., что Россия теперь ничуть не лучше (или
хуже) Франции, где спекуляции и биржевая игра десятилетиями
сводят с ума не только финансистов, но и самую широкую публику.
Ажиотаж вылился в проблему: неповоротливая кредитная система
оказалась просто не готова к подобным шокам. Но лишь в 1859 г.,
после обострения международного финансового кризиса, ситуация
стала восприниматься как угрожающая. Вслед за европейскими
биржами русская рухнула, казна оказалась перед угрозой дефолта,
а Главное общество не смогло выполнить своих обязательств и фактически обанкротилось (от формального банкротства его спасли
государственные гарантии). Надежда правительства на кумулятивный рост иностранных инвестиций при посредничестве Перейр не
сбылась1.
Кризис 1859 г. показал молодым реформаторам, каким опасным
и неконтролируемым может оказаться тот самый «саморегулирующийся рынок», создания которого требовала от них теория. Недостаточное развитие рыночных институтов (в том числе частной
и акционерной собственности) в итоге было воспринято не столько
как подлежащий исправлению недостаток, сколько как колоссальное
преимущество России, которое позволяло ей не «догонять», а «перепрыгивать» или вообще двигаться в иную сторону. Финансовый
кризис дал реформаторам возможность делать акцент уже не на создании рыночных институтов, а скорее на технократическом «ручном» управлении экономикой. Правда, окончательно переход к протекционизму произойдет позже, в 1880-е гг. Однако еще до этого,
в 1860–1870-е гг. некоторые видные представители общественного
мнения все активнее выступают с критикой новой капиталистической реальности. Главными ее символами становится не промыш-
1
Христофоров И.А. Между рынком и утопией: либеральные экономисты и начало
эпохи Великих реформ // Российская история. 2015. № 3.
334
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
ленное производство, как в Англии с ее шахтами, металлургическими
заводами и рабочими пригородами (все это в России пока еще отсутствовало), а финансовый рынок: одержимость людей духом наживы;
фиктивность денег как знака, означаемыми которого оказываются не
материальные ценности, а пустота, воздух; противоположность спекулятивной игры производству (особенно традиционно аграрному).
Все эти идеи, в частности, особенно заметны в публицистике и художественной прозе Ф.М. Достоевского1. Несложно обнаружить их и в
произведениях Герцена.
Удивительно, но близкие мотивы противопоставления «западного» капитализма русским традициям можно найти и в отзывах отечественных предпринимателей, (например, В.А. Кокорева2), хотя они
должны были бы чувствовать себя бенефициарами либерализации
экономической политики при Александре II. Рассуждения о «европейской экономической интриге», «заговоре западных банкиров»,
типичные для более поздней националистической публицистики,
появились уже в 1860-е гг., во многом став результатом шокирующе
быстрого прихода в страну новой реальности.
Несмотря на железнодорожный бум и акционерную лихорадку,
главной отраслью экономики страны оставалось сельское хозяйство;
отмена крепостного права и судьба крестьянства находились в центре внимания и русской общественной мысли. Как уже отмечалось,
к середине XIX в. основные «болевые точки» в крестьянском вопросе
определились, и касались они прежде всего проблемы земельной собственности и роли государства в ее регулировании.
Правительственные круги, в том числе новое поколение либеральных реформаторов, в руках которого в основном и оказалась
разработка крестьянской реформы 1861 г. (Н.А. Милютин, Я.А. Соловьев, В.П. Заблоцкий-Десятовский, М.Н. Любощинский) в основном выступали за индивидуальное (фермерское) крестьянское
владение (или собственность), но опасались пролетаризации и вообще потери связи освобожденных крестьян с землей. В этой среде
также была чрезвычайно распространена вера в инициативную роль
центральной (самодержавной) власти и в то, что Россия может избежать социальных катаклизмов, присущих становлению капитализма на Западе. Славянофилы и близкие к ним деятели (прежде
всего Ю.Ф. Самарин и В.А. Черкасский, ключевые фигуры в разра-
1
Карпи Г. Достоевский – экономист. М., 2011; Христофоров И.А. Экономика, ли-
тература и Великие реформы // Российская история. 2013. № 2.
2
Кокорев В.А. Экономические провалы по воспоминаниям с 1837 г. М., 2005.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 335
ботке отмены крепостного права) относились к правительственному
контролю гораздо сдержаннее и уповали больше на крестьянское самоуправление. Однако и они считали, что без правительственного
давления на помещиков реформа обречена на провал. В общественной среде освобождение крестьян с землей при сильном правительственном контроле поддерживало «передовое» меньшинство – по
сути, широкая и весьма неопределенная коалиция сторонников умеренных реформ.
В правительстве, разумеется, были сильны и пропомещичьи настроения. В старом поколении сановников они господствовали
(наиболее заметными в их числе были министр государственных
имуществ М.Н. Муравьев, будущий председатель Государственного
совета П.П. Гагарин, шеф жандармов В.А. Долгоруков), но и среди относительно молодых чиновников «второго ряда» были те, кто считал,
что правительству не следует колебать поддержку трона поместным
дворянством (например, будущие министры внутренних дел П.А. Валуев и А.Е. Тимашев и шеф жандармов П.А. Шувалов). Большинство помещиков, в том числе близких ко двору магнатов, выступало
не столько против отмены крепостного права как таковой, сколько
против наделения крестьян землей (которое рассматривалось ими
как «колеблющее частную собственность») и вмешательства правительства в отношения крестьян и помещиков. Таким образом, оказалось, что консерваторы выступают в парадоксальной роли защитников классических либеральных ценностей – частной собственности
и правительственного невмешательства, т. е. гражданских свобод.
Поскольку же они оказались в оппозиции если не самодержцу, то
либеральной бюрократии, естественными выглядели критика «бюрократического диктата» и требование политического представительства (в основном сословного)1.
Наконец, часть «передовой» общественности, сочувствуя освобождению крестьян с землей, считала необходимым больший общественный контроль за реформами, политическую децентрализацию
и всесословное представительство. Ограничение самодержавия
имело для этих кругов значение защиты не сословных, а общественных интересов. Наиболее известными представителями этого крыла были А.М. Унковский, А.И. Кошелев; к ним примыкали те, кого
правительство рассматривало как опасных радикалов, например,
А.И. Герцен и Н.П. Огарев.
1
Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (конец
1850 – середина 1870-х гг.). М., 2002.
336
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
Вместе с тем, многие проблемы, надолго определившие параметры
крестьянской реформы и эволюцию института собственности в стране, выяснялись не в ходе публичной или внутриправительственной
полемики; они были заданы состоянием правовой, административной
и экономической инфраструктуры в русской деревне (или ее отсутствием). Бюрократам, общественным деятелям и самому императору
приходилось иметь дело не с желаемым, а с возможным. Создание
и поддержание частной собственности в такой огромной стране для
миллионов реальных и потенциальных собственников – дело необычайно затратное и едва ли быстро окупаемое. Ключевым для современной истории общественной мысли должен быть вопрос о связи ее
с социально-экономической реальностью, т. е. не только о том, откуда
берутся и как обсуждаются те или иные рецепты общественных проблем, но и о том, как они тестируются условиями «среды»1.
Правительство довольно быстро и успешно увязало «выкуп»
с «землей», дав понять, что оно не допустит, чтобы крестьяне выкупали себя, а не землю, точнее себя без земли. Однако такое решение
было гораздо легче принять, чем обеспечить его выполнение, ведь
«выкуп земли» подразумевал, что стоимость крестьянских наделов
поддается определению и что именно наделы и составляют основной «актив», который помещики должны уступить крестьянам за
справедливое вознаграждение. Ни то, ни другое явно не соответствовало действительности. В России сравнительно редко была товаром земля как таковая. Рынок земли был деформирован крепостным правом и дворянской монополией на владение «населенными
имениями», и определить адекватную цену земли было бы крайне
затруднительно.
Правда, теоретически рыночная цена могла сформироваться по
законам спроса и предложения в процессе заключения выкупных
сделок между помещиками и крестьянами. Но для этого обе стороны
должны были быть равными в правах и свободными в выборе контрагентами, а добиться этого считалось невозможным даже теоретически. О волшебном превращении совершенно бесправных крепостных
в полноправных, рациональных и отвечающих за себя игроков на
рынке недвижимости никто тогда и не помышлял (может быть, напрасно). Поэтому выкупная операция не могла не обрести отчетливых черт принуждения, просто немыслимого в любой частноправовой сделке.
1
Далее при анализе крестьянской реформы 1861 г. использованы материалы книги: Христофоров И.А. Судьба реформы. Русское крестьянство в правительственной
политике до и после отмены крепостного права (1830–1890-е гг.). М., 2011.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 337
Необходимость этого принуждения определялась двояко. Вопервых, считалось, что крестьяне подобны детям и за себя не отвечают. Во-вторых, ценность многих имений при крепостном праве
вовсе не определялась землей, а потребности самих крестьян и их
отношения с помещиками строились не только (а иногда не столько) на основе пользования наделами. Эти отношения были похожи
на сложный, сплетавшийся в разных регионах и имениях по-разному
и на протяжении длительного времени клубок прав и обязанностей,
где наделы были важным, но далеко не единственным компонентом.
Для распутывания этого клубка в принципе потребовались бы детальное изучение и регламентация отношений господ и крепостных.
Но существовал и гораздо более простой способ, и именно он и был
в итоге положен в основу реформы: выкупные платежи, как известно, были рассчитаны с помощью капитализации существовавшего
при крепостном праве оброка, т. е. личной повинности. Иначе говоря, к реальной стоимости земли они вообще не имели отношения.
Именно поэтому понятия «освобождение крестьян с землей» и «выкуп земли» оказались в реальности абсолютно не тождественными.
Второе из них в описанных условиях было скорее фикцией, риторической фигурой, призванной замаскировать принудительный выкуп
личности.
И общественное мнение, и историография, да и само правительство по ряду причин очень быстро усвоили схему «крестьяне выкупают землю», забыв и о происхождении, и о сущности выкупных
платежей. В процессе разработки реформы вторая из этих целей,
оставшись по сути публичной, обрела форму частноправовой сделки (став «выкупом земли»). Логика такой подмены понятна: из крестьян стремились сделать полноценных граждан, т. е. по тогдашним
представлениям собственников, а поскольку «крестьянин» и «земля» – понятия почти нераздельные, то каждый из них считался, так
сказать, «потенциальным земельным собственником по природе».
Так ли важно, сам ли крестьянин решит приобрести свой надел или
получит его «сверху» в качестве «предложения, от которого нельзя
отказаться»? Но принудительное «обеспечение землей» и собственность, обладание которой должно быть осознанным и добровольным
выбором, – совсем не одно и то же.
В результате «Положения» 19 февраля 1861 г. внятно не определяли, кто именно будет субъектом будущей крестьянской «собственности» (сельское общество, домохозяйство или отдельный
крестьянин), каким будет объем прав этого субъекта (или нескольких). Собственность как правовая категория вообще систематически
подменялась в ходе подготовки реформы, а затем и в законе либо со-
338
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
циально-политическими конструктами, смысл которых можно было
понимать совершенно по-разному («оседлость», «прочное обеспечение»), либо сугубо внешними определениями («надел», «участок»),
не имевшими юридического содержания.
Редакционные комиссии достаточно открыто признавали, что
крестьяне не готовы сразу стать собственниками, что они должны
предварительно подвергнуться процедуре «гражданского воспитания». Именно в воспитательных целях, видимо, и употреблял закон
понятие «крестьяне-собственники» по отношению к тем, кто лишь
перешел на выкуп и никаких общепринятых прав, связанных с собственностью, при этом не получал. С другой стороны, в среде реформаторов (как и в русском обществе в целом) было в конце 1850-х гг.
уже немало тех, кто готов был усомниться, что мелкий собственник –
это венец творения, и даже в том, что он является надежным гарантом
социальной стабильности. В этих условиях оставить открытым вопрос о конечной цели реформы было в каком-то смысле логичным.
Но он неизбежно должен был остаться открытым и независимо от
желаний творцов реформы: в деревне практически полностью отсутствовала инфраструктура, необходимая для появления миллионов
новых собственников.
В условиях правовой неопределенности, созданной реформой
1861 г., она оказалась необычайно открытой для последующих интерпретаций и зависимой от них. Возьмем, к примеру, вопрос о смысле
выкупа. Налицо было явное несоответствие между формой и содержанием выкупной операции. Формально она являлась добровольной
сделкой двух сторон (крестьян и помещиков) по выкупу земельных
наделов при посредничестве государства. Крестьяне вроде бы выкупали именно землю, причем государство выделяло им ссуду под залог покупаемого надела, иначе говоря, эта операция вроде бы была
разновидностью ипотечного кредита, причем в роли банка-кредитора
выступала казна. Фактически же, как уже говорилось, выкуп не был
для крестьян добровольным (да и для помещиков был «вынудительным»); выкупалась не земля, а повинности; плательщиками были не
отдельные крестьяне, а общины. Иначе говоря, ничего общего с кредитно-ипотечной сделкой выкуп, по сути, не имел.
Но самое важное заключалось в том, что роль государства в его
организации выходила далеко за пределы посредничества и вообще
правовой и экономической сфер: оно декларировало и решало социальные и политические задачи. В том, что верховная власть в интересах «общего блага» регламентирует жизнь подданных и налагает
на них определенные обязательства, по необходимости стесняя их
свободу выбора, не было для России ничего нового или необычного.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 339
Необычной была не публично-правовая суть, а частноправовая маска. Что же в итоге должно было возобладать: государственное или
частное начало? Станет ли выкуп ипотечной банковской операцией,
утратив принудительные черты, или, сбросив маску, окончательно
превратится в инструмент социальной регламентации? Иначе говоря, превратит ли выкуп крестьян в собственников своих наделов, или
собственность как цель реформы будет забыта? Учитывая богатство
государственно-регулятивных и крайнюю бедность частноправовых
традиций в России, ответ, на мой взгляд, был предсказуем.
7.5. Частное, казенное, общинное:
политизация проблемы собственности
Движение в эту сторону началось вскоре после отмены крепостного права. Показателен в этом отношении обмен мнениями между двумя авторами «Положений» 19 февраля, В.А. Черкасским и Ю.Ф. Самариным, произошедший после начала их реализации. «В настоящее
время мне часто приходит мысль, что оказанное нами в Положениях
уважение к общинному быту… не должно быть доведено до фанатизма», – признавался Черкасский в письме к Самарину, предлагая подумать о возможности дать отдельным крестьянам большую свободу
для укрепления в собственность своего надела и выхода из общины
(но не из сельского общества как административной единицы). Это,
по мнению Черкасского, «послужит к постепенному водворению
в селениях полных собственников, враждебных всякому движению
полукрепостных масс… Я убежден, что таким путем весь капитал
и интеллигенция в сельском сословии в весьма немного лет пойдут
по указанному пути и постепенно увлекут за собой других; законный
порядок получит себе сильных защитников и без всякого физического насилия сломается небезопасная коалиция, питаемая общинным
бытом и ныне слишком часто насилующая русских крестьян»1.
Самарин отвечал на эту бодрую буржуазную перспективу мрачным пророчеством: путь разложения общины «замыкается ущельем,
в котором гнездится коммунизм»: «Вы надеетесь в центре общины
создать изолированные, личные, консервативные элементы, которые
представят отпор стихийному бессознательному брожению масс. По
моим наблюдениям, надобно ожидать противного. Что в мелком
1
Трубецкая О. Материалы для биографии кн. В.А. Черкасского. Т. 1. Кн. 2. М.,
1901. С. 299–300.
340
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
собственнике – крестьянине чувство самосохранения разовьется до
безоглядочности звериного инстинкта – это несомненно, но охранить себя среди брожения масс можно двояким способом: становясь
ему поперек и потворствуя ему. За границей среднее сословие всегда предпочитало второй способ…»1 Столь социологически точный
диагноз инстинктам мелкого собственника способен был вывести
дискуссию на качественно иной уровень. Однако время для углубления такого рода размышлений в России явно еще не пришло. Не
придет оно даже и в начале XX в., в период столыпинской аграрной
реформы, когда дилемма «личная собственность» / община вновь
прозвучит практически в тех же формулировках, как и на рубеже
1850–1860-х гг., и вновь заслонит ту проблему, о которой писал Самарин: собственность сама по себе – вовсе не гарантия от социальных взрывов.
Тогда же, в начале 1860-х гг., оформился и взгляд на крестьянские
наделы как на разновидность государственной собственности. Он был
впервые высказан Д.Ф. Самариным. В период подготовки «Положений» тот был членом от правительства в Рязанском губернском комитете, а после их принятия – мировым посредником. В ноябре 1861 г.
он опубликовал в газете «День» серию статей, в которых пытался развить логически стройную славянофильскую теорию о смысле выкупа
крестьянами наделов. Исходной посылкой стал для него тот бесспорный факт, что повинности и крепостных, и казенных крестьян никогда не были поземельной рентой (платой за землю). Положив в основу
выкупной операции капитализацию оброка, «Положения» не изменили этой реальности: крестьяне выкупают не землю, а личную повинность. Поэтому, хотя платежи и платятся с земли, они не могут
считаться платой за землю, которая остается – и должна оставаться
впредь – государственной собственностью. Поэтому Д.Ф. Самарин
предлагал прямо переименовать выкупные платежи в государственный налог, обратив его на вознаграждение помещику. По его мнению,
«нужно, чтобы оброк, платимый крестьянами, проходя через казну,
изменился в самом принципе своем, нужно, чтобы правительство,
став между помещиками и крестьянами, рассекло разом все отношения между ними». Тогда крестьяне прекратят стихийное сопротивление и исправно будут нести государственное тягло, о собственности
же они якобы никогда и не помышляли. Таким образом, выкупная
операция, настаивал Самарин, ссылаясь на свой опыт мирового по-
1
Трубецкая О. Материалы для биографии кн. В.А. Черкасского. Т. 1. Кн. 2.
С. 306–307.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]