Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 321
поверхности, можно также назвать сложность и формализованность
процедур, связанных с межеванием, неповоротливость бюрократической машины. Однако почему же землевладельцы столь вяло отнеслись к этому делу, ведь четкое установление пределов собственности вроде бы было для них жизненно важным? На самом деле, не
было. Существовавшие административно-правовые и экономические условия делали рационализацию норм и институтов земельной
собственности необходимостью скорее умозрительной, чем реальной. «Населенные имения» традиционно закладывались и продавались по счету на души. Налогообложение не имело к границам
и размеру собственности никакого отношения, ведь формально оно
тоже считалось по душам, а фактически – раскладывалось самими
общинами по обычаю. Способы извлечения помещиками доходов
из своих имений вроде бы ближе соприкасались с межеванием (по
крайней мере, при барщинной и смешанной повинностях, когда размеры и границы полей имели немалое значение). Однако и здесь
помещики поручали это дело крестьянам или обходились услугами частных землемеров. «Пограничные споры» либо улаживались
самими владельцами или даже крестьянами соседних владельцев,
либо поступали в коррумпированные суды, где исход дела далеко не
всегда определялся достоверностью границ и планов. Единственной
силой, кровно заинтересованной в обозначении и ограждении своей
собственности, в начале XIX в. оказалась казна. Однако упорядочить отдельно казенную собственность, не затрагивая частной и не
определяя статуса крестьянского землепользования, было просто
невозможно.
Многолетние, дорогостоящие и по большому счету бесплодные
усилия правительства упорядочить земельную собственность и землепользование в империи разворачивались на фоне становления
в России двух новых идеологических парадигм, выдвигавших со-
таковы: в 1836–1849 гг. были обнаружены 75 194 нуждающихся в размежевании
дачи (площадью 51,5 млн дес.), из них в 15 344 жили казенные крестьяне (эта цифра
резко выросла по сравнению с Генеральным межеванием, что связано с ростом абсолютного числа и относительной доли государственных крестьян в составе крестьянства вообще). Согласовано с владельцами было размежевание 57 875 дач (площадью
32.8 млн дес.), однако в натуре размежевано к концу 1849 г. оказалось лишь 39 559 дач
(площадью 23,4 млн дес., что составляло менее половины имевшейся площади). При
этом было выделено 130 196 участков, т. е. на каждую дачу в среднем приходилось
3,25 участка, что дает представление о дробности владений. (См.: Муравьев М.Н. Ведомость о числе и пространстве дач). Следует иметь в виду, что наибольшего размаха
специальное межевание дотигло именно в первое десятилетие, а затем темпы его резко
упали.
322
вершенно новый подход к собственности вообще и к земельной собственности в особенности, – социалистической и славянофильской.
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
7.3. Славянофильство, «русский» социализм
и критика частной собственности
Пока в канцеляриях Министерства государственных имуществ
изобретали способы сделать из русских крестьян фермеров на европейский манер, в Россию пришла эпоха «национальных традиций»
и «исторических ценностей», которая была также эпохой ниспровержения социальных основ «старого мира». Консерваторы отвергали «загнивающий» мир индивидуализма во имя патерналистского
прош лого, социалисты делали то же во имя коллективистского будущего. И для тех, и для других, как известно, главной мишенью и символом «гниения» являлась частная собственность. В Россию оба
течения пришли из Европы: идеализация патриархального крестьянства преимущественно из Германии, антисобственнические мечты
о грядущем – из Франции. Поначалу они получили распространение
лишь в малочисленных кружках молодых интеллектуалов двух столиц, но вскоре, в 1850–1860-х гг., «русский социализм» и «русская
историческая школа» обрели самостоятельность и европейскую известность, а в 1870–1880-х гг. и вовсе парадоксально слились в сугубо
российское идеологическое течение – народничество.
В центре интеллектуальных поисков русских социалистов, славянофилов и народников находилась крестьянская передельная община – институт, который был объявлен уникальной формой собственности, альтернативной собственности частной. Однако произошло
это далеко не сразу, и в том, как русские славянофилы и социалисты
«узнавали» в крестьянской общине ее «идеальные» черты, как настраивали свою оптику c тем, чтобы замечать одни ее особенности
и не замечать других, легко увидеть неоднозначную историю расставания с прежними истинами о частной собственности, прогрессе
и месте России в истории.
Критика формализма западной цивилизации как основанной на
«голом разуме», римском праве и индивидуализме характерна уже
для И.В. Киреевского 1830-х гг. «Весь частный и общественный быт
Запада, – писал он, – основывается на понятии отдельной независимости, предполагающей индивидуальную изолированность. Отсюда святость внешних, фор мальных отношений, святость собствен-
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 323
ности и условных постановле ний выше личности»1. Далее было
легко сделать логический ход к мысли о том, что отсутствие «формализма» выгодно отличает Россию от Европы, но не столь просто
объяснить, какие же именно социально-экономические институты
подлежат в России охранению и развитию. Для того чтобы увидеть
в крестьянском бесправии, круговой поруке и тому подобных неизбежных спутниках общины нечто достойное защиты, оппозиционно
настроенным и европейски образованным интеллектуалам потребовалось приложить немало усилий. Очень точно это сформулировал А.И. Герцен: «Наши славянофилы все толкуют об общинном
начале, о том, что у нас нет пролетариев, о разделе полей, – записал он в дневнике в 1843 г. – все это хорошие зародыши, и долею
они основаны на неразвитости. Так у бедуинов право собственности
не имеет эгоистического характера европейского; но они забывают
отсутствие всякого уважения к себе, глупую выносливость всяких
притеснений… Мудрено ли, что у нашего крестьянина не развилось
право собственности в смысле личного владения, когда его полоса – не его полоса, когда даже его жена, дочь и сын – не его. Какая
собственность у раба? Он хуже пролетария, он – res, орудие для обрабатывания полей»2.
Отвлекаясь от общефилософских рассуждений о Европе и России, сами славянофилы, будучи помещиками, обнаруживали вполне
трезвый взгляд на общину. Характерен в этом смысле обмен мнениями между А.С. Хомяковым и А.И. Кошелевым в конце 1840-х гг. Последний озвучил свои сомнения в том, что община может считаться
идеалом социальной организации, ведь ни о каком улучшении земледелия при переделах и думать нечего, а признание общины рядом
с частной помещичью собственностью ведет к увековечению сословного деления и дальнейшему углублению пропасти между народом
и элитой3. Трудно было бы точнее указать на шаткость славянофильских конструкций. Хомяков отвечал: «Мне известны до сих пор в нерусской Европе только две формы сельского быта: одна английская,
сосредоточение собственности в немногих руках; другая – французская после революции, бесконечное дробление собственности. Все
прочие формы относятся к этим двум как степени переходные, еще
не дошедшие до своего крайнего развития. Первая очень выгодна для
1
Киреевский И.В. Полн. собр. соч.: в 2 т. М., 1911. Т. 1. C. 113.
2
Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 2. М., 1954. С. 288. Res – вещь (лат.).
3
Колюпанов Н.П. Биография Александра Николаевича Кошелева. М., 1892. Т. 2.
С. 103–105.
324
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
сельского хозяйства и усиливает до невероятности массу богатства,
напрягая умственные способности селянина посредством конкуренции в найме и бросая сильные капиталы на опытное усовершенствование земледельческой практики. Вот ее достоинство; но зато самая
конкуренция, безземелие большинства и антагонизм капитала и труда доводят в ней по необходимости язву пролетарства до бесчеловечной и непременно разрушительной крайности. В ней страшные страдания и революция впереди.
Вторая форма, французская, дробление собственности, невыгодна для хозяйства, замедляет его развитие и во многих случаях (именно там, где нужны значительные силы для побеждения какой-нибудь
преграды) делает его совершенно невозможным; но это неудобство
считаю я не слишком значительным в сравнении с выгодами дробной собственности… Но зато эта форма имеет другой существенный
недостаток, который в государственном отношении не лучше пролетарства: это полная разъединенность… Конечно, я не восстаю [ни]
против собственности, ни против ее эгоизма; но говорю, что, если,
кроме эгоизма собственности, ничто не доступно человеку с детства,
он будет окончательно не то чтобы дурной человек, а безнравственно
тупой человек; он одуреет… Итак, община столько же выше английской формы, которой бедствия она устраняет, сколько и французской, которая, избегая бобыльства физического, вводит бобыльство
духовное и дает городам такой огромный и гибельный перевес над
селом»1.
Логический скачок от экономических к нравственным категориям
и постулирование духовной нищеты французских фермеров перед
лицом русских крестьян позволило Хомякову благополучно обойти
поставленные им же самим вопросы. Но, оставляя в стороне сомнительность этой интеллектуальной операции, стоит отметить: славянофильский философ всего лишь повторяет типичный для того времени набор общих мест о, как позже сформулировали бы марксисты,
«развитии капитализма в европейском сельском хозяйстве».
Примерно в это же время впервые сформулировал свой ставший
позже знаменитым взгляд на сущность крестьянского права на землю
у славянских народов Ю.Ф. Самарин. Он пришел к выводу, что собственнические права помещика, делегированные тому государством,
не вытесняли крестьянского права на землю, как это было в основанной на «завоевании» феодальной Европе, а лишь надстраивались над
ним. Отсюда – одновременное существование двух в равной степе-
1
Хомяков А.С. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1900. С. 463–465.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 325
ни «священных» прав: помещиков на собственность и крестьян на
пользование землей. Соответственно, в основе «законного порядка,
вытекающего из условий нашего исторического развития», лежит
«понятие о нераздельности земледельца с землею, понятие, совершен-
но чуждое Западной Европе (Курсив мой. – И. Х.)»1. Этот подход,
получивший четкое выражение во вложенной в уста гипотетических
крестьян формуле «Мы ваши, а земля наша», был высоко оценен Хомяковым. По формулировке последнего, «в более абсолютном смысле… право собственности истинной и безусловной не существует: оно
пребывает в самом государстве (великой общине), какая бы ни была
его форма… Всякая частная собственность есть только более или менее пользование, только в разных степенях»2. Этот взгляд лег позже
в основу многочисленных постславянофильских, консервативных
и народнических концепций собственности. Таким образом, спустя
восемь десятилетий после того, как Екатерина II ввела в публичный
оборот понятие «собственность», оно было объявлено «недействительным». Впрочем, в отличие от социалистов славянофилы, разумеется, не призывали к обобществлению частной собственности,
а лишь подчеркивали ее относительный характер. Утопическая составляющая никогда не становилась в их доктрине превалирующей.
Итак, ценность русской общины в изображении Хомякова и Самарина складывается из двух составляющих: она защищает общество от пролетариата, как и мелкая собственность, но в отличие от
нее не позволяет развиться индивидуализму. Те же черты выделял
в русской общине и известный немецкий путешественник барон
А. фон Гакстгаузен. Его полугодовой тур по России в 1843 г. был
профинансирован Петербургом, проходил в тесном взаимодействии
с киселевским МГИ и увенчался изданием за счет русского правительства трехтомного «Исследования внутренних отношений, народной жизни и в особенности сельских учреждений России»3. «Будучи
кочевым по происхождению народом, – считал Гакстгаузен, – русский мало привязан к обрабатываемой земле. Истинное его существование – бродить по дорогам и проселкам... В родной деревне он
привязан лишь к своей семье, к соседям, к общине, – к людям, но не
1
Самарин Ю.Ф. Соч. Т. 2. М., 1878. С. 15.
2
Цит. по: Нольде Б. Юрий Самарин и его время. М., 2003. С. 61.
3
Haxthausen A. von. Studien uber die inneren Zustande und das Volksleben und
insbesondere die landlichen Einrichtungen Russlands. T. 1–3. Hannover; Berlin, 1847–1852.
Франц. издание: Idem. Etudes sur la situation interieure, la vie nationale et les institutions
rurales de la Russie. Vol. 1–3. Hanovre; Berlin, 1847–1853. В России был в 1869 г. переведен лишь первый том.
326
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
земле»1. Поэтому русским (не только крестьянам) чужды индивидуализм и понятие о частной собственности. В соответствии с тремя
«уровнями» проявления общинного начала – семьей, миром и государством – существует и три уровня владения, но первые два – лишь
условное пользование, и только царь как олицетворение нации владеет собственностью полной и абсолютной – всей страной. Гакстгаузен признавал, что общинное пользование препятствует развитию
агрокультуры, но, несмотря на это, видел в нем неоспоримые выгоды:
«Все западноевропейские нации страдают от пока неизлечимого зла,
грозящего их уничтожить: пауперизации или “пролетаризации”. Россия, защищенная своей общинной организацией, благополучно сего
зла избегает. У каждого русского есть дом и своя доля в общинной
земле. Если он сам откажется от этой доли или как-то еще ее утратит, его дети как члены общины по-прежнему будут иметь право востребовать свою землю. В России нет толпы, есть только народ. И так
будет до тех пор, пока новые, чужеродные институты не создадут
лишенную собственности толпу – впрочем, бояться этого, надеюсь,
больше не стоит (Курсив мой. – И. Х.)»2.
Конечно, эта картина имела мало общего с реальностью. Но очерченная в этой цитате консервативная парадигма восприятия «крестьянского вопроса» будет господствовать в России на протяжении
более чем полувека (с относительным и недолгим перерывом конца
1850-х – середины 1870-х гг.). Конечно, мысли об опасности предоставить крестьян самим себе, сохранении над ними патерналистской
опеки, необходимости положить в основу крестьянской реформы
«историческое прошлое», в первую очередь связь крестьян с землей,
звучали и до Гакстгаузена в публицистике и в правительственных
кругах. Но именно ему удалось сформулировать их (впервые еще
до приезда в Россию и знакомства со славянофилами и реальными
крестьянами) предельно четко и неразрывно связать с крестьянской
общиной. Отметим, что и для славянофилов, и для немецкого консерватора община была ценна не сама по себе, а лишь как инструмент, как сказали бы сейчас социальной политики и социальной
инженерии.
Хотя основной посыл труда Гакстгаузена был глубоко консервативным, однако в Европе (и позже в России) его приветствовали как
1
Haxthausen A. Studies of the Interior of Russia / еd. by S.F. Starr. Chicago; L., 1972.
P. 276–285 (цитируемая глава опубликована в томе 3 оригинала, не переведенном на
русский язык).
2
Ibid. P. 292.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 327
консерваторы, так и левые: «Гакстгаузен воспринимался как первооткрыватель России, и хорошая весть, которую он принес в Европу,
состояла в том, что традиционные русские институты были коммунистическими». Таким образом, многие почувствовали, что коммунитаристский идеал, дискредитированный в ходе революций 1848 г. на
улицах Парижа, Берлина и Вены, «живет и здравствует на восточных
рубежах Европы»1. Такому восприятию общины позже немало способствовал и знаменитый русский эмигрант – А.И. Герцен.
В доэмигрантский период, как уже говорилось, Герцен был настроен к общине скорее скептически. Но гораздо большее неприятие вызывала у него, как и у Хомякова, частная собственность:
«Собственность – гнусная вещь; сверх всего несправедливого, она
безнравственна и, как тяжелая гиря, гнетет человека вниз; она развращает человека, и он становится на одной доске с диким зверем…»2
Антиномией индивидуалистической собственности Герцен поначалу
считал фурьеристский идеал: «Общественное управление собственностями и капиталами, артельное житье, организация работ и возмездий и право собственности, поставленное на иных началах. Не совершенное уничтожение личной собственности, а такая инвеститура
обществом, которая государству дает право общих мер, направлений.
Фурьеризм, конечно, всех глубже раскрыл вопрос о социализме, он
дал такие основания, такие начала, на которых можно построить
более фаланги и фаланстера»3. Обращение от фурьеризма к общине как возможной альтернативе или прообразу фаланстера было
характерно и для радикальных участников кружка М.В. Петрашевского4.
Однако, оказавшись в Европе, Герцен попытался преодолеть свой
пессимизм и разглядеть в русской общине те черты, которые до того
казались, может быть, не столь важными. При этом, как и прежде,
община для него – не символ единства и целостности нации, а средоточие противоречий, даже фундаментальных антиномий, присущих русскому народу и русской истории. Она – осколок варварского
прошлого, символ забитости и подчиненности в настоящем и одновременно залог будущего. «Община – это детище земли – усыпляет
человека, присваивает его независимость, но она не в силах ни защи-
1
Starr S.F. Introduction. P. XXX. См. также: Дружинин Н.М.А. Гакстгаузен и рус-
ские революционные демократы // История СССР. 1969. № 3. С. 69–80.
2
Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 2. С. 375.
3
Там же. С. 266.
4
Валицкий А. История русской мысли от просвещения до марксизма. М., 2013.
С. 172.
328
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
тить себя от произвола, ни освободить своих людей; чтобы уцелеть,
она должна пройти через революцию»1.
Как показали Мартин Малиа и С.С. Дмитриев, «источниками»
«общинного социализма» стали для Герцена, несмотря на глубокие
идейные расхождения, славянофилы и Гакстгаузен2. Таким образом, можно говорить об общем идейном поиске, который в середине
XIX в. привел консерваторов и социалистов к одним и тем же выводам об ограниченности частной собственности и необходимости противопоставления ей некоего коммунитаристского идеала. В некоторых вариантах проектируемого пути к идеалу играло существенную
роль государство, в других «оператором» общественной собственности должны были, видимо, стать сами общины (то есть крестьянское самоуправление или в случае фурьеристских фаланстеров и им
подобных объединений объединение горожан). Разумеется, когда
Хомяков писал о государстве как «великой общине», он имел в виду
не наличное «бюрократическое» самодержавное государство, а иное,
преобразованное на славянофильских началах. Но, как будет показано ниже, в той мере, в какой славянофилы и позже умеренные народники участвовали в бюрократическом реформаторстве, идеальное
государство быстро уступало в их проектах место вполне реальному.
Правда, с 1864 г. для многих русских «общественников» альтернативным, более близким к идеалу институтом, который можно было
наделить полномочиями по управлению общественной собственностью, являлись земские учреждения (мнения о том, считать ли их частью государственного аппарата, расходились).
Чем же было вызвано такое глубокое неприятие частной собственности русской мыслью разных направлений? На мой взгляд, важную
роль сыграло сочетание нескольких факторов. Во-первых, как отмечалось выше, частная, преимущественно дворянская земельная
собственность, создавалась в конце XVIII в. и воспринималась как
сословная привилегия, тесно связанная с крепостным правом. Вовторых, одновременно с этим росла критика частной собственности
справа и слева как опоры и квинтэссенции буржуазного индивидуалистического порядка. Поскольку в России такого порядка пока не
было, объект критики в этом случае смещался в Европу, а антитезой
1
Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 7. М., 1956. С. 168.
2
Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855.
М., 2010. С. 419–423, 528–554 (оригинал книги опубликован в 1965 г.). Статья Дмитриева была опубликована Е.Л. Рудницкой: Дмитриев С.С. К вопросу о происхождении
«русского социализма» А.И. Герцена (Герцен и славянофильство) // Рудницкая Е.Л.
Поиск пути. Русская мысль после 14 декабря 1825 г. М., 1999. С. 227–265.
Глава 7. Собственность: частная, коллективная, государственная или публичная? 329
ему оказывалось идеализированное прошлое или утопическое будущее. «Открытие» крестьянской общины позволило и консерваторам,
и социалистам как в России, так и в Европе увидеть в отсталой самодержавной стране, по выражению Е. Адамовского, «пространство
надежды» для Запада, переживавшего в середине XIX в. социальный
и политический кризис1 (но, в отличие от николаевской России,
кризис роста, а не стагнации). В этом контексте программа реформ,
которая в начале XIX в. формулировалась «просвещенной» русской
элитой как программа дальнейшей европеизации, не могла не быть
скорректирована в традиционалистскую сторону.
7.4. Собственность и Великие реформы:
капитализм под государственным контролем
К 1856 г., времени начала александровской «оттепели» и эпохи реформ, в стране сложилась весьма специфическая идеологическая ситуация. Цензурный прессинг и политический террор последних лет
николаевского царствования привели к тому, что общественные дискуссии практически замерли, были искусственно оборваны как раз
в тот момент, когда в Европе после революций 1848 г. и на фоне бурной индустриализации они достигли особенного накала. При этом
социально-экономическое положение России (крепостное право, государственный контроль над экономикой, крайне архаичная и неподвижная кредитная система) резко отличали ее от прочих европейских
держав. Амбиции и международный статус страны (несмотря на неудачную Крымскую войну) оказались в разительном противоречии
с уровнем ее развития.
Таким образом, ситуация подталкивала российскую образованную элиту к тому, чтобы попытаться «догнать» Европу на пути социально-экономического развития, т. е. становления капиталистического рынка. Идеологически этой задаче вполне соответствовал
классический индивидуалистический либерализм, который, однако,
был «сплавлен» с хорошо знакомым российскому обществу просвещенным абсолютизмом («реформы сверху»), а также относительно
новыми националистическими и социалистическими идеями. В российских условиях доктрина свободного рынка в принципе вроде
бы не была лишена некоторого оппозиционного флера, но при этом
1
Adamovsky E. Russia as a Space of Hope: Nineteenth Century French Challenges to
the Liberal Image of Russia // European History Quarterly. Vol. 33. 2003. № 4.
330
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
даже в николаевскую эпоху пользовалась в «верхах» определенным
кредитом доверия, поскольку представлялась убедительным теоретическим ответом на «социалистические утопии»1. Впрочем, и в Европе классический либерализм уже приобрел в то время отчетливое
консервативное звучание, превратившись в один из идеологических
устоев существовавшего строя. С другой стороны, «социальный вопрос» (пауперизация, спонтанные взрывы социального протеста,
«вымывание» мелких собственников) все больше беспокоил и европейских либералов (в России этих «язв» боялись пока еще на расстоянии). Британский политический либерализм середины века все
активнее берет на вооружение (например, в лице Дж. Ст. Милля) социальные идеи, тогда как на континенте либерализм получает в это
время прививку «экономического национализма» в Германии («старая историческая школа», Фридрих Лист и проч.) и сен-симонизма
во Франции и Бельгии. Утопическая проповедь Анри де Сен-Симона
и его учеников нашла самый живой отклик в среде французской
технократической элиты. Даже и после того, как сама школа распалась, в среде французских чиновников, финансистов и инженеров
колоссальным влиянием пользовались многие сен-симонистские
идеи, например, о союзе государственной власти и промышленности,
о банках как ключевом инструменте создания новой индустрии, о необходимости социально-ориентированных реформ, о ключевой роли
науки и профессиональной экспертизы в их проведении2.
Российско-американский экономист И.И. Левин в свое время сделал вывод о том, что большинство русских экономистов пореформенной поры были убежденными сен-симонистами3. И хотя этот вывод
выглядит слишком категоричным, параллели между деятельностью
таких последователей Сен-Симона, как знаменитые банкиры Эмиль
и Исаак Перейр во Франции, и российской экономической политикой
1860-х гг. не вызывают сомнений. Привлекая деньги тысяч мелких
акционеров, братья Перейр инвестировали их не только в биржевые
спекуляции, но и в крупные инфраструктурные проекты, прежде всего железные дороги. Для того времени эта типичная сейчас практика являлась новшеством. В соответствии с духом сен-симонистской
1
Цвайнерт Й. История экономической мысли в России. 1805–1905. М., 2008.
С. 135–143.
2
Eckalbar J.C. The Saint-Simonians in industry and economic development //
American Journal of Economics and Sociology. 1979. Vol. 38. № 1. P. 83–96. См. интересный взгляд в новейшем исследовании: Abi-Mershed O.W. Apostles of modernity: SaintSimonians and the civilizing mission in Algeria. Palo Alto, 2010.
3
Левин И.И. Акционерные коммерческие банки в России. М., 2010.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]