Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 3. Империя и нация 131
лизма вообще и в эволюции понятия нация в русском националистическом дискурсе (а точнее, в его многочисленных разновидностях)
выступает как важная исследовательская задача.
Даже поверхностный взгляд на цитированные сочинения Н.А. Рубакина и П.И. Ковалевского, каждый из которых был далеко не ведущей фигурой в своем лагере, показывает новое качество периода.
В условиях, когда манифест 17 октября 1905 г. принципиально изменил содержание и границы общественной и политической сферы, понятие нация становится частью консолидированных, развитых и взаимоисключающих идейных систем, используется для планирования
пропагандистских стратегий, тактических шагов и формулирования
публичных политических программ.
* * *
Понятие нация появилось в русском языке в петровский период,
но сохраняло статус нового и заимствованного вплоть до последних
десятилетий XIX в. С самого начала понятие было многозначным,
обозначая государство, совокупность его подданных, дворянскую
корпорацию. Также с самого начала в его понимании присутствовал
и этнический мотив. Поэтому один из ключевых вопросов – пропорциональное соотношение всех этих мотивов в тот или иной период.
Понятие народность вошло в оборот в 1820-е гг., будучи изначально, наряду с народом, одним из вариантов перевода понятия нация
на русский язык из франкоязычного дискурса образованных элит.
Народность имела широкое хождение в 1830–1860-х гг. во многом
благодаря включению этого понятия в уваровскую триаду, где народ-
ность служила уже инструментом редактирования, а не перевода понятия нация.
В николаевской России использование и обсуждение понятия на-
ция, особенно в политическом контексте, часто блокировалось, в том
числе цензурными средствами, главным образом из-за связи понятия нация с темами конституции, политического представительства
и надсословности1. Понятия народность и (реже) национальность
использовались в 1820–1880-е гг. и для обозначения совокупности
1
Роль цензуры в регулировании использования понятия нация нуждается в специальном исследовании. Помимо уже приведенных примеров вмешательства цензуры
в творчество В.Г. Белинского, можно упомянуть негласный запрет, наложенный властями на М.Н. Каткова, в результате которого ведущий националистический журналист того времени не мог публиковать статьи по национальной проблематике с 1871
по 1882 г. (см.: Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала
80-х гг. ХIХ в. Л., 1978. С. 181). Возможно, что это стало результатом специального заседания совета министров 20 ноября 1871 г., на котором по инициативе министра внутренних дел А.Е. Тимашева обсуждалась слишком независимая позиция «Московских
132
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
индивидов, и для обозначения набора специфических черт, отличающих одну группу от другой. К концу XIX в. сложилась иерархия,
согласно которой народность развивается в национальность и затем
в нацию. В других интерпретациях та же иерархия отражала размеры
групп – от малых народностей и более многочисленных националь-
ностей к нации. Впрочем, оба варианта этих иерархий не были вполне
общепринятыми1.
В первую декаду царствования Александра II понятие нация
постепенно сместилось в центр публичного дискурса. Начиная
с 1870-х гг. все чаще использовалось понятие национализм, которое стало центральным понятием дискурса в 1880-е гг. К 1880-м
народность была окончательно вытеснена понятиями нация, национальность и национализм, которые, как прежде народность, ста-
ли предметом оживленных, даже ожесточенных полемик. Если в
1840–1870-х гг. понятие нация использовалось в основном авторами
западнической, либеральной ориентации (В.Г. Белинский, М.Н. Катков в его либеральный период), то с утверждением этого понятия как
общепринятого в 1880-е гг. оно вошло и в арсенал правых, которые
боролись с либералами за утверждение собственной, часто авторитарной и расовой, трактовки нации. В либеральной прессе это вскоре
привело к появлению сентенций с осуждением национализма как гипертрофированного и искаженного патриотизма, как формы ксенофобии. Уже в 1880-е гг. либералы во многом отдали понятие нация на
откуп своим противникам справа, часть которых вскоре стала определять себя как националистов.
Понятия народность и нация использовались для обсуждения
и концептуализации как минимум четырех ключевых общественнополитических тем.
Во-первых, для обсуждения политической системы, в том числе
темы конституционного устройства и политического представительства. В этом контексте народность выполняла скорее блокирующую
функцию в отношении понятия нация, которое в первой и второй
трети XIX в. неразрывно ассоциировалось с западноевропейским
опытом политического представительства вообще и с Французской
революцией в частности. В этот период понятие нация имеет далекий
горизонт политического ожидания.
ведомостей» (см.: [Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева министра внутренних дел. Т. 2.
М., 1961. С. 275, 503; Никитенко А.В. Дневник. Т. 3. Л., 1955. С. 161).
1
Некоторые авторы, как И.С. Аксаков, «переворачивали» иерархию, некоторые
использовали понятие нация для обозначения всех без исключения этнических групп
(П.И. Ковалевский).
Глава 3. Империя и нация 133
Во-вторых, понятия народ (как эквивалент нации у М.М. Сперанского) и собственно нация (у В.Г. Белинского и позднее) использовались для артикуляции темы преодоления (или изменения смысла)
сословных и других социальных барьеров. В 1860-е гг. возник ряд
идейных течений, которые стали рассматривать отношения в треугольнике власть – интеллигенция – народ (в смысле простой народ)
как структуру с одним лишним элементом. Для левых этим лишним,
антинародным, элементом были правящие элиты, для правых –
антинациональная интеллигенция.
В-третьих, понятие нация использовалось для описания и структурирования империи, для выделения в ней консолидированного
(или подлежащего консолидации) ядра, которое иногда описывалось
как «русская нация внутри империи». Здесь можно говорить скорее
о преемственности понятий народность и нация. Устряловская схема
русской истории, которая заложила основы русского национального
исторического нарратива, оставшегося в этой части непререкаемым
даже для таких разных историков рубежа веков, как Василий Осипович Ключевский и Дмитрий Иванович Иловайский, была сформулирована в рамках дискурса народности. В имперском контексте
понятия народ и нация использовались и для обсуждения темы ассимиляции. В конце XIX и начале ХХ в. термин народность, изменив
свое содержание, употреблялся для обозначения этнических групп,
эволюция которых в политически самостоятельные единицы (нации)
с точки зрения русского национализма считалась нежелательной.
В этот период тема «русские в империи» постепенно приобрела типичный для модерного национализма имперских наций мотив требования привилегированного положения «государствообразующей
нации» в империи.
Наконец, понятие нация (а позднее народность, национальность)
использовалось для описания отношений России с окружающим
миром. В XVIII и первой половине XIX в. нация помогала артикулировать тему России как державы, равной своим европейским
партнерам, а также тему отставания в развитии и необходимости
реформ. Для артикуляции проблемы эмансипации России от доминирующего западного влияния в первой половине XIX в. использовалось понятие народность. Эта эмансипация могла мыслиться
и как «проевропейская», и как «антиевропейская». Уваров, запустивший народность в политический обиход, тесно связывал с этим понятием темы «взрослости России», утверждения престижа русской
культуры и права быть избирательным в заимствованиях у Запада.
Но с самого начала он считал необходимым настойчиво подчеркивать европейскую ориентацию и формулу «эмансипации в Европе»,
134
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
опасаясь интерпретации этих тем в воинственном антиевропейском
духе. Так проявилась в 1830-е гг. одна из ключевых тем русской политической жизни, не раз возвращавшаяся впоследствии: стремление
власти жестко определять меру европейских заимствований. В этом
стремлении власть часто смешивала мотивы расчета и осторожности
с эгоистическим авторитаризмом и оказывалась в той или иной степени в конфронтации как с западнической, так и с изоляционистской
частью политического спектра. Предпочтение, вплоть до 1870-х гг.
отдававшееся властями понятию народность перед понятием нация,
стояло на перекрестье взаимосвязанных тем определения отношений
России с Европой и определения предпочтительной модели политического устройства. Но уже с конца 1860-х гг. понятия нация, нацио-
нальность успешно служили для выражения как западнической, так
и последовательно антизападной позиции, причем в цивилизационном (Николай Яковлевич Данилевский), а не ситуационно-политическом смысле.
В ХIX в., при первых двух Александрах, нация использовалась
для артикуляции реформаторских планов, которые были призваны
сблизить Россию с (воображаемой) Европой и с точки зрения политического устройства, и с точки зрения степени национальной
консолидации. При Николае I нация была вытеснена на периферию
дискурса, поскольку ее политическое содержание признали вредным
и неуместным для России. Начиная с Александра III нация активно
использовалась сторонниками «особого пути» для артикуляции их
идей.
Приключения понятия нация в России продолжились в ХХ и продолжаются в ХXI в. Нация становилась объектом жесткой цензуры
в советское время, неуверенного и порой наивного освоения на рубеже советского и постсоветского периодов, ожесточенной борьбы
в постсоветский период1, развитие которой во многом повторяет сценарии и интеллектуальные ходы, рассмотренные в этой главе.
1
См.: Миллер А. Дебаты о нации в современной России // Политическая
наука. 2008. № 1. С. 7–30.
Глава 4
Монархия или республика?
4.1. Проблема формы правления в общественнополитических воззрениях западников
политическом сегменте российской общественной мысли
XIX в. и особенно начала ХХ в. ключевое значение приоб-
В
тяжении этого периода все более существенными и очевидными
становились противоречия между самодержавием и потребностями
дальнейшего развития страны. Представители различных направлений общественной мысли пытались проанализировать роль монархии в истории Российского государства, ее исторические перспективы в целом, как принципа организации власти, а также возможность
приспособления самодержавия к условиям меняющегося мира.
ственной мысли в России, по замечанию А.И. Герцена, явилось ответом на запрет всякой общественной деятельности. «Государственная
фура… заехала по ступицу в снег, обледеневшие колесы перестали
вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла, – писал Герцен о политике Николая I. – Он думал, что поможет делу террором.
Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было
думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину
страшно развилась…»1 Как отмечал Герцен, «чем тяжелее и мертвее
настоящее, тем сильнее стремление отрешиться от него и подняться
на алгебраическую высоту теории»2.
абсолютизма был философ и публицист П.Я. Чаадаев.
ально-политических взглядов Чаадаева в последние годы его жизни
рела проблема формы государственного правления. На про-
В период царствования Николая I интенсивное развитие обще-
В николаевской России одним из самых непримиримых критиков
Едва ли не самым обобщенным и глубоким выражением соци-
1
Герцен А.И. Россия и Польша. Ответы статьям, напечатанным в «Przegladzie
Rzeczy Polskieh» // Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 14. М.: Изд-во АН СССР, 1958.
С. 10.
2
Там же.
136
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
исследователи признают органически дополняющие друг друга неопубликованную статью «LʼUNIVERS» и письмо мыслителя к французскому публицисту и историку графу А. де Сиркуру, датированные
15 января 1854 г.1 Характеризуя особенность самодержавия, Чаадаев
писал в статье: «Россия – целый особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека, – именуется ли он Петром
или Иваном, не в том дело: во всех случаях одинаково это – олицетворение произвола»2. В письме Сиркуру мыслитель указывал, что
такой режим «навязан» стране «историей, географическими условиями, религиозными верованиями», одновременно отмечая усиление
деспотического характера власти в царствование Николая I: «…Наши
правители в настоящее время находят еще более простора, чем когда
бы то ни было, в том, чтобы следовать принципам, которые ими всегда руководили»3.
Показательно, что наиболее резкий отзыв Чаадаева о царской особе содержится в его письме 1844 г. к славянофилу А.С. Хомякову, чья
критика самодержавной тиранической власти в статье «Царь Федор
Иоаннович» породила у Чаадаева «сладкую» надежду на то, что славянофилы поймут наконец происхождение «чудовища» из русской
жизни. Имея в виду Ивана Грозного, Чаадаев писал Хомякову: «Спасибо вам за клеймо, положенное вами на преступное чело царя, развратителя своего народа, спасибо за то, что вы в бедствиях, постигших после него Россию, узнали его наследие»4.
По убеждению Чаадаева, одним из пагубных последствий самовластья являлось привлечение к управлению страной невежественных, в принципе неспособных к эффективной политической деятельности людей. Хотя «…первым качеством монарха является умение
найти людей…», отмечал философ, «правительство… слишком невежественно и легкомысленно…»
5
С горькой иронией Чаадаев характеризовал административную
политику Николая I. «Министерство народного просвещения…, – писал он, в частности по поводу назначения П.А. Ширинского-Шихматова, – отдано в руки глубоко благочестивого человека, врага всякого ложного знания, представляющего все самые надежные гарантии
1
Комментарии // Чаадаев П.Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. М.: Наука,
1991. С. 754.
2
Чаадаев П.Я. «LʼUNIVERS». 15 января 1854 г. // Там же. С. 569.
3
Он же. Письма. Сиркуру А. де // Там же. Т. 2. С. 268.
4
Он же. Письма. Хомякову А.С. // Там же. С. 167.
5
Он же. Письма. Бенкендорфу А.Х. // Там же. С. 81, Он же. Выписка из письма
неизвестного к неизвестной (1854) // Там же. Т. 1. С. 571.
Глава 4. Монархия или республика? 137
того, что отныне он поведет наше юношество по тому пути скромности и подчинения, от которого оно слишком долго отклонялось»1.
По убеждению Чаадаева, порочен сам принцип единоличной власти. «Личная диктатура, будь она хорошая или дурная, вызванная необходимостью или лишенная настоящей основы, всегда будет только
печальной временной мерой, и желать продлить ее действие значило
бы идти вразрез с элементарными понятиями нравственности», – писал он в статье «1851», на примере политики Луи Наполеона в завуалированной форме критикуя самодержавие2.
Чаадаев отстаивал жизненную необходимость кардинальных перемен в политическом строе России для дальнейшего планомерного
развития страны, ибо под руководством самодержцев она «в противоположность всем законам человеческого общежития… шествует…
в направлении своего собственного порабощения и порабощения
всех соседних народов»3. Однако «новые пути», на которые должна перейти страна «в ее собственных интересах», Чаадаев четко не
обозначил4.
Отсюда противоречивое восприятие политического идеала Чаадаева исследователями. В частности, литературовед, пушкинист
М.П. Еремин, анализируя известные пушкинские строки о Чаадаеве
(«Он вышней волею небес…»), пришел к выводу о том, что в них говорится «о республиканских симпатиях Чаадаева»5. А известный исследователь русской философии XIX в. З.А. Каменский утверждал,
что, несмотря на острую критику абсолютизма, антиконституционализма, «республиканцем Чаадаев не был и не стал», хотя устремление
его очевидно: «Некое справедливое устройство, свергающее крепостнические порядки вроде русских, отвержение притязаний как аристократического “происхождения”, так и “наглого” капитала, абсолютизма и личной диктатуры не только русского, но и французского
образца»6. Думается, что последнее мнение более адекватно выражает суть политической позиции такой противоречивой, испытавшей
значительную идейною эволюцию личности, как Чаадаев.
В условиях жесточайшей николаевской цензуры одной из форм
проявления общественной активности были кружки и клубы. За-
1
Он же. Письма. Сиркуру А. де. С. 269–270.
2
Он же. 1851 // Там же. Т. 1. С. 553.
3
Чаадаев П.Я. «LʼUNIVERS». 15 января 1854 г. С. 569.
4
Там же.
5
Еремин М.П. Пушкин-публицист. М.: Гослитиздат, 1963. С. 138.
6
Каменский З.А. Парадоксы Чаадаева: вступительная статья // Чаадаев П.Я.
Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 78.
138
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
метный след в общественно-политической мысли оставил действовавший в 1830-е гг. кружок Н.В. Станкевича. Изучение идей классической немецкой философии и прежде всего концепции Г. Гегеля
привело некоторых членов кружка, в частности В.Г. Белинского,
В.П. Боткина, М.А. Бакунина, к временному примирению с политическими порядками николаевской России.
Главным вдохновителем примирения с действительностью был
Белинский1. Его «примирительные» настроения относятся к периоду примерно со второй половины 1837 г. и до первых месяцев 1840 г.
Впервые они отчетливо проявились в письме Белинского к Д.П. Иванову от 7 августа 1837 г., в котором он утверждал, что в силу особенностей политического развития России политическая деятельность,
революционные перевороты и парламентский образ правления для
нее вредны. «Пуще всего, – писал Белинский, – оставь политику
и бойся всякого политического влияния на свой образ мыслей. Политика у нас в России не имеет смысла…»
3
Сильнее всего «примирительные» настроения критика выразились в его произведениях «“Бородинская годовщина” В. Жуковского»
(октябрь 1839 г.) и «“Очерки Бородинского сражения”. Сочинения
Ф. Глинки» (декабрь 1839 г.), в которых он доходит до оправдания
самодержавия.
Белинский отстаивал идею божественного происхождения монархии. «Человечество не помнит, когда преклонило оно колени перед
царскою властию, потому что эта власть была не его установлением,
но установлением божиим», – писал он, именуя монарха «наместником божиим»4. Монарх для Белинского есть некое «мистическое,
таинственное, священное» начало, объединяющее «во единое тело,
в единую живую душу» весь народ5. Царь «есть и жизнь и душа своего народа..., – писал он о русском царе, – …в слове “царь” чудно слито
сознание русского народа, и для него это слово полно поэзии и таинственного значения...»6.
2
1
Левандовский А.А. Т.Н. Грановский в русском освободительном движении. М.:
Изд.-во Московского ун-та, 1989. С. 96.
2
Филатова Е.М. Белинский. М.: Мысль, 1976. С. 37.
3
Белинский В.Г. Д.П. Иванову. 7.8.1837 // Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т.
Т. 11: Письма 1829–1840. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 148.
4
Он же. Очерки Бородинского сражения (воспоминания о 1812 годе). Сочинение
Ф. Глинки, автора «Писем русского офицера» // Там же. Т. 3: Статьи и рецензии. Пятидесятилетний дядюшка. 1839–1840. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 334.
5
Там же. С. 336.
6
Белинский В.Г. Бородинская годовщина. В. Жуковского. Письмо из Бородина от
безрукого к безногому инвалиду // Там же. С. 246.
Глава 4. Монархия или республика? 139
Для Белинского в священной личности царя персонифицировалось государство, что придавало последнему осязаемость, устойчивость, ибо «подданный, служа монарху, служит своему государству»1.
Отсюда, по убеждению критика, «великое значение» имела для венценосцев «древность рода и происхождения», делающая их существами
высшего порядка, которым надобно повиноваться беспрекословно2.
Данного фактора устойчивости власти, по мнению Белинского,
лишена республика, ибо президент ее «есть особа почтенная, но не
священная», люди считают его «равным себе», представителем «общества по условию самого общества», «высшим чиновником»3.
Для России, утверждал критик, монархическая форма правления – есть «не случайность, а самая строгая, самая разумная необходимость», ибо она стояла у истоков русского государства и на протяжении многих веков его истории выступала активным творческим
началом, от которого зависело развитие государства4. «Всякий шаг
вперед русского народа, каждый момент развития его жизни, – настаивал Белинский, – всегда был актом царской власти», причем она
«всегда таинственно сливалась с волею провидения – с разумною
действительностию, мудро угадывая потребности государства, сокрытые в нем, без ведома его самого»5.
Своим соотечественникам Белинский давал четкие и ясные рекомендации: покориться царской власти, причем не через силу, а осознанно, «с легким сердцем и радостию», ибо «безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость наша, но
и высшая поэзия нашей жизни, наша народность»6.
Белинский считал, что со временем именно свыше – от царской
власти – Россия получит «гражданственность и свободу». А пока –
она страна рабов, ибо время для освобождения еще не настало. «Россия еще дитя, для которого нужна нянька…, – писал он. – Дать дитяти
полную свободу – значит погубить его»7. И уже конкретизируя эту
мысль: «Дать России, в теперешнем ее состоянии, конституцию –
значит погубить Россию», ибо в понятии русского народа свобода
1
Он же. Очерки Бородинского сражения (воспоминания о 1812 годе). Сочинение
Ф. Глинки, автора «Писем русского офицера». С. 336.
2
Там же. С. 337.
3
Там же. С. 336–337.
4
Белинский В.Г. Бородинская годовщина. В. Жуковского. Письмо из Бородина от
безрукого к безногому инвалиду. С. 246.
5
Там же. С. 247.
6
Там же.
7
Белинский В.Г.Д.П. Иванову. 7.8.1837. С. 148.
140
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
есть «воля», а воля – «озорничество». «Не в парламент пошел бы
освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино,
бить стекла и вешать дворян…», – утверждал Белинский1.
По убеждению мыслителя, «вся надежда России на просвещение,
а не на перевороты, не на революции и не на конституции»2.
«Примиренческая» позиция Белинского вызвала резкое неприятие у многих его знакомых. Т.Н. Грановский назвал оправдывающие
самодержавие статьи Белинского «гадкими и подлыми»3. Герцен, возмущенный «примирительными» взглядами критика, временно порвал с ним отношения. Друзья Белинского рассматривали его «примиренчество» как ошибку, совершенную под влиянием неправильно
понятого учения Гегеля, в частности, известного его положения: «Все
действительное разумно, все разумное действительно». Этот гегелевский постулат Белинский воспринял как отождествление с действительным и разумным всего существующего. «Все, что есть, все
то и необходимо, и законно, и разумно», – решил критик и объявил
разумным существовавший в России строй4.
Период «примиренчества» с российской действительностью
в конце 1830-х гг. пережил и Бакунин. В предисловии переводчика к «Гимназическим речам» Гегеля он утверждал, что «восставать
против действительности и убивать в себе всякий живой источник
жизни – одно и то же. Примирение с действительностью во всех отношениях и во всех сферах жизни есть великая задача нашего времени…», и высказывал надежду, что «новое поколение сроднится наконец с нашею прекрасною русскою действительностью»5. Однако, по
мнению исследователя истории русского анархизма С.Ф. Ударцева,
было бы ошибочным толковать «период примирения с действительностью» как примирение с деспотизмом, реакционной политикой
самодержавия. В подтверждение своей позиции Ударцев приводит
цитату из второй статьи Бакунина «О философии» (1839–1840),
в которой последний указывал, что споры о «разумности и действительности» – результат неправильной трактовки понятия действи-
1
Белинский В.Г.Д.П. Иванову. 7.8.1837. С. 148–149.
2
Там же. С. 149.
3
Т.Н. Грановский и его переписка: в 2 т. Т. 2. М.: Т-во тип. А.И. Мамонтова, 1897.
С. 403.
4
Филатова Е.М. Белинский. М.: Мысль, 1976. С. 39. Подробнее о «примиренче-
стве» Белинского см. в указанной работе: С. 37–53.
5
Бакунин М.А. Письмо брату Николаю (15 апреля 1838 г.) // Бакунин М.А. Собр.
соч. и писем: в 3 т. 1828–1876. Т. II: Гегелианский период. 1837–1840. М.: Изд-во Всесоюзного об-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1934. С. 177–178.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]