Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 2. «Россия – мир миров» 61
2.4. «Шаг памяти» по пути к идейному размежеванию:
у истоков дихотомии
Надо сознаться, что должность
русского бога не синекура.
Федор Тютчев
Я западник и потому – националист.
Я западник и потому – государственник.
Петр Струве
История обсуждения проблемы отношений России и Запада (или
России и Европы) чаще всего передается как полемика между «славянофилами» и «западниками». Идейная борьба между этими направлениями как оформившимися интеллектуальными «партиями»
велась в конце 1830–1860-х гг., хотя о «западнических» или «славянофильских» настроениях можно говорить применительно к гораздо
более продолжительному периоду, вспомним, например, название
работы В.Ф. Эрна – «Время славянофильствует» (1915).
Впрочем, не стоит как недооценивать, так и преувеличивать степень накала этой борьбы. Мемуаристы и историки отмечают как крайнюю степень ожесточения (!) тот факт, что в 1840-х гг. представители
полярных точек зрения перестали посещать салоны, где задавали тон
в общении противники. Полемику вели люди примерно одного круга
(среди славянофилов все-таки было больше родовитой знати, среди
западников – «молодого» дворянства и разночинцев) и европейского
воспитания (многие славянофилы и русские «антизападники» иных
генераций годами жили в Европе). Исследователи обращают внимание на то, что собственно философский, категориальный аппарат
у обоих лагерей также был «иноземного производства». Славянофилы прибегали для обоснования собственной позиции к наработкам
немецкого романтизма, их оппоненты использовали французскую
политическую теорию и философию Гегеля. При этом участники
дискуссий порой готовы были признать некоторую правоту за своими противниками. Не врагами, но оппонентами выступали они на
идейных подмостках российской общественной жизни.
Широко известно высказывание А.И. Герцена (обычно определяемого как западник, что гораздо уже интеллектуального наследия этой
уникальной фигуры) из некролога, посвященного памяти К.С. Аксакова: «Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас
была одна любовь, но не одинакая. У них и у нас запало с ранних лет
одно сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство, ко-
62
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
торое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, – чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как
Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время
как сердце билось одно»1.
Идейные искания такого рода не были чем-то уникальным в столетие, не без оснований названное современниками «веком национализма», в эпоху бурного развития национальных идеологий и становления национальных государств. Интеллектуалы многих стран
Старого Света были озабочены выстраиванием собственных национальных парадигм «вширь» и «вглубь» в территориально-пространственном и временном измерении. Особенно актуальной темой становилось обретение собственной «большой» истории, соотносимой
с нарративом о «великих исторических народах».
У этой темы имелась своя длительная интеллектуальная традиция и в России. Однако специфика русских размышлений на тему
идентичности была осложнена несколькими факторами. Национальная религиозно-философская мысль в значительной степени под
влиянием византийского наследия была одержима идеями универсализма, соборности, «всеединства». Парадоксальные геополитические
условия, в которых развивалась российская цивилизация, – относительная политико-культурная изоляция почти что в центре Евразии,
на пересечении широтных и меридиональных торгово-экономических маршрутов – также способствовали возникновению особого,
вселенского модуса исторического бытия России. Не склонный к национально-романтическим спекуляциям историк и мыслитель Михаил Гефтер говорил как о своем «обнаружении»: первым «миром
в Мире» (т. е. «интегратом или блоком, который ощущает себя и желает утвердить суверенной проекцией человечества») стала Россия2.
Коллизии российской истории несколько раз ставили перед страной, причем как перед элитами, так и перед народными массами,
драматическую проблему цивилизационного выбора (что в условиях средневековья и раннего Нового времени почти всегда означало
выбор религиозный). В постдекабристскую эпоху под бдительным
присмотром императора николаевская Россия и в лице государственной элиты, и в лице участников множащихся идейно-политических
1
Герцен А.И. Константин Сергеевич Аксаков. Режим доступа: http://aksakov-k-s.
lit-info.ru/aksakov-k-s/biografiya/gercen-aksakov.htm
2
Гефтер М., Павловский Г. Русское понятие Мира. Россия как полигон миров
в Мире // Интернет-журнал «Гефтер». Режим доступа: http://gefter.ru/archive/17514
(дата обращения: 2.1.2018).
Глава 2. «Россия – мир миров» 63
и культурно-философских кружков выходит на новый виток размышлений об особом (народном, национальном) начале в реализации проекта будущего своей страны. На этот раз интеллектуальной
моделью познавательных конструкций стали не просвещенческие
идеалы, обращенные в будущее, а глубокие рефлексии по поводу
исторического опыта страны и мира, опыта, интерпретируемого как
эталоны для выстраивания дальнейших государственных и общественных стратегий.
Для того чтобы точнее понять «точки опоры» историзирующей
рефлексии тогдашнего общественного сознания, напомним основные
исторические вехи, определившие особость «русского пути» в восприятии людей 1830–1840-х гг. Эти вехи можно воспринимать и как
«развилки» (здесь на ум приходит сказочно-мифологический архетип «витязя на распутье»), на каждой из которых фатально избиралась определенная дорога, открывавшая новую перспективу будущего, но исключавшая, закрывавшая иные перспективы и возможности.
Особое внимание к этому «историзирующему» измерению «западническо-славянофильской» дихотомии общественной мысли диктуется одновременным, особо напряженным интересом общественной
мысли России XIX в. к традиционным (автохтонным) и благоприобретенным (инокультурным) «составляющим» идейного наследия
прошлых эпох.
Напомним, что Древняя Русь, принимая христианство от Византии (988), присоединяется, а затем адаптируется к «византийскому содружеству» в интереснейший период, когда империя ромеев в культурном отношении находится на подъеме (со временем
христиа низации Руси совпадают эпохи Македонского, а затем Комниновского «ренессанса»), но неуклонно и безвозвратно теряет духовный авторитет в глазах европейского Запада.
Примечательный момент: с годом смерти князя Ярослава Мудрого
(1054), при котором мы видим уже вполне сформировавшуюся зрелую христианскую культуру в Киеве и Новгороде, совпадает дата т. н.
Великой схизмы – окончательного разрыва Константинополя с Римом, де-факто – раскола католического Запада и православного Востока. Уже при первых своих самостоятельных шагах русская мысль
оказалась вовлечена в многовековой теологический и канонический
спор, хотя многие древнерусские тексты явно игнорируют остроту
и непримиримость православно-католических противоречий.
Следующей важной вехой следует признать события XIII в., приведшие к обособлению Руси не только от конфессионально иного
(католического) Запада, но и от европейской по своей сути, но религиозно и культурно связанной с православием Восточной Европы.
64
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
В ряду этих драматических сдвигов следует назвать не только ордынское нашествие на Русь (1237–1240), но и немецко-шведскую экспансию в Восточной Прибалтике и Северо-Западной Руси (начало
XIII в.), возникновение на бывших западнорусских землях Великого
княжества Литовского (1240-е гг.).
Недооцененное сегодня мировоззренческое значение имело взятие и разграбление крестоносцами Константинополя (1204), воспринимавшееся русскими как крушение важнейшего культурного
ориентира. Жители Руси были прекрасно осведомлены о событиях
в Царьграде. По словам академика Д.С. Лихачева, «Назиданием русским князьям кончается “Повесть о взятии Царьграда крестоносцами
в 1204 году”, написанная кем-то из русских очевидцев этих событий:
“И тако погыбе царство богохранимаго Костянтиняграда и земля
Грьчьская въ свадѣ цесаревъ, еюже обладають фрязи”. Иными словами, даже царство богохранимого Константинаграда – Византия
погибло от свары князей. Междоусобия “князей-цесарей” представлялись несчастьем мирового порядка»1. В глазах древнерусского
книжника XIII в. православный мир, частью которого была Русь, испытывал натиск со всех сторон, да к тому же был лишен внутренней
устойчивости…
Возвышение Москвы, «собирание русских земель» и строительство централизованного русского государства (конец XIV – XVI в.)
происходило уже на вполне определенно «не-западном» идеологическом фундаменте. Причем враждебность вызывал преимущественно «ближний Запад» – Речь Посполитая – «фряги» же и «немцы»,
а в период правления Иоанна Грозного англичане воспринимались
не без симпатии. Значимой вехой в этот период стало отвержение
Русью Флорентийской унии (1439) – решений Ферраро-Флорентийского собора о соединении православной и католической церквей
под верховной властью римского папы. За этим последовало фактическое изгнание из Москвы подписавшего унию митрополита Исидора, установление автокефалии Русской Церкви и еще больший рост
недоверия к «папежникам». Представляется, что противодействие
унии означало и отказ от возможных вариантов трансформации
православной культуры в духе идей Возрождения. Вообще, антиуниатский настрой, особенно усилившийся после заключения высшим
западнорусским духовенством Брестской унии 1596 г., серьезно осложнил рецепцию Ренессанса на Руси.
1
Лихачев Д.С. Литература трагического века в истории России // Библиотека
древнерусской литературы. Т. 5. Вступление. Режим доступа: http://lib.pushkinskijdom.
ru/Default.aspx? tabid=4881
Глава 2. «Россия – мир миров» 65
Своеобразной московской альтернативой ренессансным историософским и «политософским» построениям стали мифологическигенеалогические концепции происхождения священных регалий
власти русских великих князей и царей, а также самого их рода. Они
нашли отражение в «Послании о Мономаховых дарах» тверского монаха Спиридона-Саввы, «Сказании о князьях Владимирских» (рубеж XV–XVI в.). Согласно этим текстам, государи московские ведут
свое происхождение от кесаря Августа и по праву владеют царственным венцом Византии, именно они, а не Запад оказываются преемниками Рима.
Богословское завершение эта идеология обретает в посланиях
старца псковского Елеазаровского монастыря Филофея, излагающего концепцию «Москва – Третий Рим» просвещенному царедворцу
дьяку М.Г. Мисюрю-Мунехину, согласно которой все христианские
царства пришли к концу и сошлись «в едином царстве нашего государя», поскольку лишь Русская Церковь стоит неколебимо, оставаясь
светочем веры для Запада и Востока.
Русская литература периода становления единой державы имела
широкий интеллектуальный горизонт. Если не альтернативы развития, то, по крайней мере, позитивные примеры, образцы того, чему
можно поучиться, русские авторы видели не только на Западе, но и на
Востоке. Не без симпатии описываются многие «восточные» порядки в таких разных произведениях, как «Хождение за три моря» Афанасия Никитина (около 1472 г.), «Казанская история» (1550-е гг.),
«Сказание о Магмете-салтане» Ивана Пересветова (около 1547 г.).
В последнем произведении, впрочем, фигурируют и «доктора латинской веры», изрекающие разумные и точные суждения.
Ливонская война (1558–1583) стала первым крупным вооруженным столкновением, в котором целостной Московии противостоял
единый, по крайней мере в моральном отношении, Запад. Затяжное,
изнурительное противостояние и последовавшие вскоре события
Смутного времени (начало XVII в.) стали катализаторами идейнополитического размежевания с Западом. В публицистике Смуты
Запад предстает уже как единая, враждебная православной России
общность – реалии иностранной интервенции способствовали укоренению подобного восприятия. Так, в «Новой повести о преславном
Российском царстве…» (декабрь 1610 – январь 1611 г.) звучит призыв: «Последуем и подивимся великому нашему городу Смоленску,
что противостоит Западу»1.
1
«Новая повесть о преславном Российском царстве…» // Хрестоматия по древнерусской литературе / пер. Ю.С. Сорокина и Т.А. Ивановой; сост. М.Е. Федорова
и Т.А. Сумникова. М.: Высшая школа, 1986. С. 123.
66
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
Примечательно, что патриарх Филарет, отец первого царя из династии Романовых Михаила Федоровича, с большим подозрением
смотрел даже на православных малороссов, «белорусцев» и смолян,
оказавшихся под властью Речи Посполитой: на церковном соборе
в 1620 г. он настоял на перекрещивании всех выходцев из Западной
Руси, искавших убежища в Московии. Как видим, помимо чисто
конфессионального, здесь работали еще и иные факторы идентичности: цивилизационная инаковость воспринималась как измена
вере.
Весь XVII в. в русской истории прошел под знаком поиска национального пути модернизации – пути, который избавил бы Россию от
необходимости масштабного и системного заимствования западного сценария развития. Как известно, перебор различных сценариев
реформ, начатый при Алексее Михайловиче и патриархе Никоне,
завершился фронтальной (но лишь инструментальной) вестернизацией при Петре I. Оценка и осмысление петровских преобразований
(в том числе в контексте самоопределения по отношению к Западу)
в значительной степени сформировал «дискурс о России» в русской
общественно-политической мысли, став постоянным сюжетом в спорах западников и славянофилов.
В рамках «классического» подхода деяния Петра (этого символьного «камня» расхождения будущих западников и славянофилов)
определялись как своего рода «пересоздание» России. Уже многие современники первого императора – граф Гавриил Головкин,
И.И. Неплюев, Феофан Прокопович – видели в нем фигуру творцадемиурга. Отчасти этому способствовал сам Петр, когда решительно
ломал «знаковую систему» Древней Руси и вводил новую. В XVIII в.
культурное и цивилизационное значение реформ Петра – приобщение к Европе – воспринималось в целом позитивно.
Даже желчный моралист князь М.М. Щербатов в своем сочинении «О повреждении нравов в России» (конец 1780-х гг.) решился
лишь на осторожную критику реформ, покончивших с «древней простотой жизни». Называя Петра «великим в монархах и великим в человеках», сетуя, что порой царь действовал подобно «неискусному
садовнику», князь Щербатов все же не подвергал сомнению как необходимость преобразований, так и их главный положительный результат – вступление России на «путь просвещения»1.
1
Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. М.; Аугсбург: ImWerden-
Verlag, 2001. С. 12, 15.
Глава 2. «Россия – мир миров» 67
Молодой Н.М. Карамзин полемизировал если не с самим Щербатовым, то с выраженным князем-моралистом мнением о слишком
высокой нравственной цене реформ. В «Письмах русского путешественника» (1791) будущий историограф заявляет: «Все жалкие иеремиады об изменении русского характера, о потере русской нравственной физиономии или не что иное, как шутка, или происходят от
недостатка в основательном размышлении. Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость, наружная и внутренняя, невежество, праздность, скуса были их долею и в самом высшем состоянии: для нас открыты все пути к утончению разума и благородным
душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим.
Главное дело быть людьми, а не славянами»1. Гуманистический, если
не сказать космополитический, пафос подобных заявлений не могли не оценить по достоинству даже более демократично настроенные
«люди 1840-х».
Официальное западничество господствовало и в идеологии «просвещенной монархии» второй половины столетия – задолго до того,
как западнические идеалы стали восприниматься в качестве либеральных ориентиров передовой части русского общества в следующем столетии. Показательны строки из главы I «Наказа» Екатерины II Уложенной Комиссии (1767): «6. Россия есть Европейская
держава. 7. Доказательство сему следующее. Перемены, которые
в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили,
что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали со климатом
и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями
чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские
в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам
не ожидал»2.
Необходимо учитывать, что российское самодержавие в началесередине XIX в. продолжало связывать себя прежде всего с петровской государственнической традицией; монархи ощущали себя
в первую очередь преемниками Петра, а не первых Романовых. Соответственно, негативная (или просто скептическая) оценка петровского поворота и петровского наследия в глазах государственной
власти – и что немаловажно, полицейского аппарата – выглядела
как проявление политической неблагонадежности, «покушение на
1
Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Карамзин Н.М. Избр. соч.:
в 2 т. М.; Л.: Художественная литература, 1964. Т. I. С. 417–418. Курсив мой. – С. А.
2
Императрица Екатерина II. Наказ Комиссии о составлении проекта нового Уложения. Режим доступа: http://doc.histrf.ru/18/nakaz-ekateriny-ii-komissiio-sostavlenii-proekta-novogo-ulozheniya/
68
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
устои». В этом один из парадоксов развития русской мысли: традиционалисты, сторонники «русской старины» уравнивались со «смутьянами», «ниспровергателями» и порой вместе с ними подвергались
административным преследованиям. (Феномен отчуждения консервативной по самой своей природе российской монархии от искренних консерваторов-«самобытников» сегодня востребован в качестве
темы исследований1.)
Критическое осмысление западной ориентации начало развиваться на рубеже XVIII–XIX вв. по мере осознания русским культурным
обществом необходимости обнаружения и идейно-творческого освоения «самости» России. Этому способствовали как внешнеполитические обстоятельства – блистательные победы «екатерининских орлов», завершение наполеоновских войн и превращение России в одну
из ведущих держав на европейском континенте, так и становившаяся
все более очевидной незавершенность трансформации России в полноценную европейскую державу. К.Н. Батюшков (1787–1855) высказался об этом кратко, но емко: «Петр Великий много сделал и ничего
не кончил».
Первоначально «порицательное» отношение к Западу проявилось
в формах осторожной дворянской фронды и окрашенного в несколько шовинистические тона восприятия Европы. Так, Ф.В. Ростопчин
(1763–1826) в период между 1792 и 1794 гг., т. е. несколькими годами
позже «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина, написал «Путешествие в Пруссию». В этом сочинении будущий генералгубернатор Москвы демонстрировал скептический взгляд на достижения западной цивилизации и ироничность в оценках европейцев
и Европы. В 1807 г. граф Ростопчин выступил с кратким, но имевшим широкий резонанс националистическим памфлетом «Мысли
вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича
Богатырева». Приведем пример ростопчинского стиля: «Спаси, Господи! Чему детей нынче учат! Выговаривать чисто по-французски,
вывертывать ноги и всклокачивать голову. Тот умен и хорош, которого француз за своего брата примет. Как же им любить свою землю,
когда они и русский язык плохо знают? Как им стоять за веру, за царя
и за отечество, когда они закону Божьему не учены и когда русских
считают за медведей?»
2
1
Обзор историографии вопроса см.: В.Н. Шульгин. Русский свободный консерватизм первой половины XIX века. СПб.: Нестор-История, 2009. С. 7–83. В данной
работе В.Н. Шульгина прослеживается идейное противостояние «свободных консерваторов» с представителями казенного, официозного, сервильного «патриотизма».
2
Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на Красном крыльце. М.: Ин-т русской цивилизации, 2014. С. 420.
Глава 2. «Россия – мир миров» 69
Более интеллектуализированной была литературная деятельность С.Н. Глинки (1776–1847), выпускавшего в Москве
в 1808–1824 гг. журнал «Русский вестник» (средства для издания
предоставлял Ф.В. Ростопчин). Сергей Глинка как публицист и историк-любитель видел свою задачу в том, чтобы, «сблизив прошлое
с настоящим, умножить бытие наше», ибо «настоящее объясняется
прошедшим, будущее настоящим». Издатель «Русского вестника»
стремился создать картину идеального прошлого России. Его интерес к минувшему и восторженный патриотизм, несомненно, значительно превосходили степень его исторических познаний.
Ряд безапелляционных заявлений Глинки сегодня может вызвать
улыбку: «Уже в эпоху Рюрика и первых варяжских князей ни одна
европейская страна своими моральными и политическими устоями
не возвышалась над Россией, и, несмотря на бедственные последствия татарского ига, древняя Русь до правления и реформ Алексея I
и Петра Великого наверняка ни в чем не уступала Западу – ни политическими институтами, ни законодательством, ни чистотой нравов,
ни укладом семейным; вообще она имела все, что требуется для счастья народа. Добродетели Марка Аврелия были добродетелями князей наших… Философский дух был широко распространен… и предки
наши не уступали Сократу...»
1
Однако важно отметить, что наивный исторический патриотизм
Глинки питался из того же источника, что и гораздо более взвешенный и просвещенный подход Н.М. Карамзина (кстати, позитивно
оценивавшего деятельность издателя «Русского вестника») и позднейших славянофилов. Необходимость нового открытия отечественной истории была очевидным интеллектуальным запросом образованного общества. Для продолжателей направления, намеченного
Глинкой, – славянофилов, почвенников и других русских «самобытников» потребность в апологии российской истории стала родовой
чертой, конструированием актуального политического идеала по воссоздаваемым и воображаемым идеалам прошлого.
И Ростопчин, и Глинка были убежденными галлофобами. Одну
из опасностей они видели в доминировании западного воспитания,
в том, что русских баричей воспитывают французские бонны. Ростопчин в довольно слабо организованном тексте под названием «Ох,
французы! Наборная повесть из былей, по-русски писанная» делится
таким наблюдением: «Хоть мамы эти, кои хаживали за детьми и были
простые барские барыни, без просвещения, в набойчатых или ситце-
1
Цит. по: Койре А. Указ. соч. С. 17.
70
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
вых кофтах, с повязанным на голове платком, но они отнюдь у детей
ни умов, ни сердец не портили; хотя и пугали их волками, мертвецами
и смертью-курноской, но не говаривали, что отец дурак, мать зла, что
все после детям достанется. И чем жены английского конюха, швейцарского пастуха и немецкого солдата должны быть лучше, умней
и добронравней жен наших приказчиков, дворецких и конюших? Но
это мамы, а те bonnes – все для того, чтобы ребенок первые нужные
слова, которые после и забудет, выговаривал не по-русски; однако ж
из него сделают не серого попугая, скворца, сороку; эти говорят: “veux
tu déjeuner Jacquot?”, “поп у ворот”, “сорок каши”, а дети: “bonjour,
papa”, “тенк’ю (thank you)”, “гут морген (gut Morgen)”»1.
Наиболее серьезным, продуманным национально-консервативным манифестом начала XIX в. следует признать «Записку о древней
и новой России» Н.М. Карамзина (1811). Автор этого концептуального документа выступает одновременно как историк и моралист.
Как отмечал Ю.С. Пивоваров, карамзинское эссе – первый в России
опыт ретроспективной и сравнительной политологии. Спустя два
десятка лет после «Писем русского путешественника» мыслитель
совершенно по-иному подходит к нравственной оценке петровского
наследия: по его мнению, приобретя добродетели человеческие (сегодня сказали бы «общечеловеческие»), русские утратили добродетели гражданские, прежде всего патриотизм и чувство национального
достоинства. «Мы стали гражданами мира, – пишет Карамзин, – но
перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною
Петр»2.
В этом сочинении «последний летописец» проводит мысль, которая вскоре станет основополагающей для многих представителей
лагеря славянофилов: насильственная и форсированная вестернизация русской жизни при Петре и его преемниках привела не только
к культурному, но и социально-политическому расколу общества,
разрушению соборного единства россиян «от сохи до престола». На
петровских реформах лежит ответственность за трагическую отчужденность классов и сословий. Карамзин пишет об этом: «…Со времен
Петровых высшие степени отдалились от низших, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду
братского, народного единодушия государственных состояний»3.
1
Ростопчин Ф.В. Указ. соч. С. 364.
2
Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и граждан-
ском отношениях. М.: Наука. Гл. редакция восточной литературы, 1991. С. 35.
3
Там же. С. 33.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]