Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 2. «Россия – мир миров» 91
собирательная организация человечества действительно подчинялась безусловному нравственному началу, чтобы лично-общественная среда действительно становилась организованным добром»1.
…Диалог завершился полным расхождением философских, нравственных и политических позиций. История страны еще дальше развела эти два направления духовного поиска, два типа осмысления
действительности. И если в философских построениях Соловьева
его оппонента не устраивало следование гуманистическому идеалу и «всечеловечности» как главным адресатам земных и духовных
устремлений, то в Леонтьеве Соловьева тревожило совсем другое.
Этикоцентричность – одно из главных родовых свойств отечественной философской и общественной мысли – практически исчезала из
парадоксальных, хлестких построений Леонтьева.
Уже в ранних его работах ощущался принципиальный аморализм,
то, что в противоположность смыслу творчества самого Соловьева
можно было бы назвать концепцией оправдания зла. Идеал Леонтьева, в отличие от устремленного в будущее всечеловечного идеала Соловьева, был сосредоточен в прошлом. Не мифологическом, а вполне
конкретном – самодержавно-имперском. Закрытость новому закономерно сочеталась с презрением к христианской кротости и всепрощению. Конфликт философов – как появление более широкого
конфликта гуманистического обновления с «подмораживающим»
Россию «охранительством» – был неизбежен, ослабляя иммунитет
общества перед угрозой революционного радикализма. Да и сам язык
двух мыслителей принадлежал разным системам познания. Для Соловьева Бог был Истиной, для Леонтьева – всего лишь аксиомой. Это
противостояние философских значений отражало очередной глубокий раскол в духовном развитии общества в целом, кризис его мировоззренческих и нравственных основ, которому в полной мере еще
предстоит проявиться в пору революционных катаклизмов…
Меж тем в среде мыслителей, старавшихся прорваться к реальному политическому действию сквозь умозрительность теоретических построений, также наметились интересные тенденции в диспуте
о будущем России и о новых задачах общественной мысли. Прообраз подобного рода споров был заметен еще в споре Б.Н. Чичерина
1
Диалог философов воссоздается на основе цитирования сопоставимых по вре-
мени написания работ, писем и статей: «Смысл современных событий», «О духовной
власти в России», см.: Соловьев В.С. Соч.: в 2 т. М., 1989; Он же. Оправдание добра.
Нравственная философия. СПб., 1897; «Письма отшельника», «Наши новые христиане», «О Владимире Соловьеве и эстетике жизни», «Как надо понимать сближение с народом?»; Леонтьев К.Н. Соч.: в 8 т. М., 1912.
92
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
и К.Д. Кавелина. Так, первый активно противостоял излюбленной
идее позднего К.Д. Кавелина о возможности широкой индивидуальной и общественной свободы под эгидой неограниченной монархии,
не без иронии замечая, что «и теория, и опыт равно говорят, что если
для известного общества требуется самодержавная власть, то нечего
толковать о широком развитии свободы». Так или иначе, дискуссия
шла в очень «русской манере» – о формах представления индивидуальной и общественной свободы в ее соотнесенности с государством,
сама же свобода индивида и общества оставалась безусловным императивом для обоих.
Отличную по тематике, но схожую по сути теоретическую вилку мы обнаруживаем в позднем российском либерализме, например
в полемике между В.А. Маклаковым и П.Н. Милюковым. Эти различия становились актуальными, когда опрокидывались в реальную
политику в перспективе практического действия. Здесь оказывалось,
что самостоятельность общества как способ и средство влияния на
власть в российских условиях оказывалась куда более проблематичным вопросом. Тот же В.А. Маклаков, формулируя идеологемы земского либерализма, полагал, что политический режим самодержавия
может быть реформирован под давлением организованного общественного мнения, если оно будет умеренным и ориентированным
на сотрудничество с властью и постепенность изменений. П.Н. Милюков, представляя, условно говоря, либерализм свободных профессионалов и интеллектуалов, напротив, исходил из представления
о недееспособности общественного мнения, потому что сама необходимость влиять на самодержавие теряла смысл в условиях резкой
радикализации общественного сознания. Речь шла уже не о том, чтобы по традиции XIX в. подталкивать самодержавие к изменениям,
а идти путем собственного политического действия, независимо от
режима, который будет изменен внешним образом.
Вообще, тема выбора адекватных политических средств для достижения целей – вплоть до появления в России легальных политических партий – вызывала много противоречий и была крайне болезненной. Самым эффективным средством продвижения своих идей
представало прямое участие либералов во власти – эпоха Великих
реформ и ее свершения самое яркое тому подтверждение. Политическое действие самого общества (в отличие от западной политикокультурной традиции) в тех или иных формах рассматривалось как
вторичное и временами просто вредное. Потому эти формы виделись
мало расчлененными и неспецифицированными.
Еще одна специфическая черта определяла общий «дизайн» русской мысли начала ХХ в. Наиболее отчетливо она проявилась в сфере
Глава 2. «Россия – мир миров» 93
русской либеральной идеи как яркого автохтонного явления: российские либералы скептически относились к идейно-содержательному
наполнению в российских условиях «гласа народа», понимая, что при
существовавшем уровне культурного развития населения страны на
поверхность из общественного «подсознания» может всплыть все самое архаическое, несовременное и антилиберальное. Традиционное
отечественное «народолюбие», растворяясь в бурных потоках нараставшего недовольства «низов», так и не реализовалось в конкретных
тактиках работы либералов с массами, предоставленными воздействию революционных идей. Наметившееся движение общественной
мысли от традиционного интеллигентского патернализма в отношении «нуждающегося в опеке» народа к зрелой оценке тогдашних отношений в треугольнике «власть – общество – массы», так и не смогло опередить революционного разрешения тогдашней альтернативы
русской истории.
Не вина, но беда либерального тренда общественной мысли России состояла в глубоко укоренившемся представлении о том, что
этатистская версия державоорганизации неизменно выступает необходимой предпосылкой выживания страны. Революционный тренд
сумел в итоге эффективно оседлать эту традицию, лишь подменив
старый тип авторитаризма новым. Либеральные же мыслители, запоздало, но честно осознавая несовершества, неадекватность многих
своих установок в стремительно меняющихся обстоятельствах России, остро переживали проблему нахождения нового политического
лица, испытывая неудовлетворенность даже «собственным политическим именем, которое их оппоненты “справа” и “слева” часто использовали как ярлык, синоним “господчины”, эксплуатации” и т. п.
Примечательно, что ни одна из либеральных партий России не включила это определение в свое официальное название»1.
На внушительном документальном материале В.В. Шелохаев
вскрывает финальную драму либерального политического сознания
в эпоху революции, испытание которой не выдержали ни партийные
структуры, ни личные позиции русских либералов, оказавшихся неспособными, «как и прежде, найти общего языка друг с другом»2.
Впрочем, при всей погруженности в политическую злободневность предреволюционного времени русская общественная мысль
оставила в наследство очень интересные наработки, впоследствии
1
Секиринский С.С., Филиппова Т.А. Родословная российской свободы. С. 245.
2
Шелохаев В.В. Либералы-консерваторы и «центристы»: попытки новой партийной консолидации // Российская революция 1917 года: власть, общество, культура.
Т. 1. М.: РОССПЭН, 2017. С. 610.
94
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
развитые в России и за рубежом в современных историософских
и политико-культурных теориях. Так, размышления отечественных
мыслителей, увидевших на российском материале принципиальное
различие в представлениях о цивилизации как 1) уровне развития
культуры и 2) совокупности неповторимых особенностей, способствовали впоследствии становлению цивилизационного подхода как
одного из важнейших методологических инструментов западной науки. При этом свойственная русской мысли трактовка культуры не
только как исторического явления, но и как определенного духовного
«типажа», воспроизводящего себя из эпохи в эпоху, сказалось на оттачивании современного политико-культурного подхода к познанию
своеобразия мира и на становлении теории хронополитики.
Гораздо раньше современных политологов, раскритиковавших
претензии «больших идеологий» ХХ в. (коммунизма или западного
«атлантизма») интерпретировать человеческую историю как прямолинейное восхождение к единому идеалу (по сути – в духе моргановско-марксистской схемы), русские мыслители увидели всю
неоднозначность и многосложность системы под названием человеческое сообщество. В рамках этой макровеличины фактор России
внес свой уникальный цивилизационный вклад, идентифицируемый
как этикоцентризм, космоцентризм, особая роль духовной составляющей, а также литературы и искусства как источников осмысления
действительности.
Эти свойства, увиденные когда-то русскими мыслителями, становятся при всей своей политической «непрактичности» бесценными
помощниками в условиях кризисов идентичности, потрясающих современный мир.
Поздние, но провиденциальные прозрения русских мыслителей,
опыт их размышлений над судьбами России в Мире, интеллектуальные уроки их мысли, обитавшей на перекрестии культурных и цивилизационных альтернатив, точно передаются формулой познания,
предложенной Михаилом Бахтиным: «Осознавать себя самого активно – значит освещать себя предстоящим смыслом».
Глава 3
Империя и нация
онятие нация было заимствовано в России в начале XVIII в.
Оно играло важную роль в политическом языке уже
П
сила нацию единственным источником политической легитимности.
Парадоксальным образом после Французской революции и до эпохи
Великих реформ роль понятия нация в России все более ограничивается. Понятие возвращается в царствование Александра II, но его
функции существенно меняются, как меняются и политические идеи,
артикулируемые с его помощью.
мере, в которой они были непосредственно связаны с понятием на-
ция, т. е. использовались для его перевода, замены, объяснения, порой
вытеснения. Использование понятий народ и народность именно для
перевода, замены и объяснения понятия нация действительно прослеживается, что в главе будет показано. Изучение этой связи и позволяет выделить из весьма широкого поля значений понятий народ
и народность ту специфическую область, где они приобретают политическое содержание, резонирующее с содержанием понятия нация.
Такой подход позволяет также четче проследить механизмы заимствования, усвоения и цензурирования понятия нация, т. е. взглянуть
на него не только с точки зрения истории понятий, но также в контексте истории культурных трансферов1. Наконец, поскольку до сих
в XVIII в., до Французской революции, которая провозгла-
Понятия народ и народность рассматриваются в этой главе в той
1
См.: Миллер А.И. Приобретение необходимое, но не вполне удобное: трансфер
понятия нация в Россию (начало XVIII – середина XIX в.) // Imperium inter pares:
Роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917). М., 2010. С. 42–66. Мои
другие недавние публикации на тему истории понятий нация, народ и народность:
Miller A.I. Natsiia, Narod, Narodnost’ in Russia in the 19th Century: Some Introductory
Remarks to the History of Concepts // Jahrbücher für Geschischte Ost-Europas Vol. 56.
2008. № 3. P. 379–390; Миллер А.И. Народность и нация в русском языке ХIХ века:
подготовительные наброски к истории понятий // Российская история. 2009. № 1; Он
же. Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. 2-е изд., испр. и доп. М., 2010. Гл. 3, 6. Некоторые фрагменты этих статей включены в настоящий текст, который я рассматриваю как суммирующий и обобщающий
для этого этапа моих занятий историей понятия «нация» в России.
96
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
пор внимание исследователей было сосредоточено главным образом
на понятии народность, это неизбежно приводило к некоторой недооценке значения и распространенности понятия нация1.
В выборе источников мы, сознавая все недостатки такого подхода,
ограничиваемся почти исключительно авторами «первого ряда», т. е.
известными политическими и творческими персонажами. Причина
проста – даже этот пласт источников исследован на сегодняшний
день совершенно недостаточно. Впрочем, отчасти ограниченность
круга источников компенсируется прочтением их не с точки зрения
истории идей, но именно в рамках истории понятий. Из прессы систематическому анализу были подвергнуты лишь катковские издания первой половины 1860-х гг. Также использованы традиционные
для таких исследований источники – словари и энциклопедии, в основном XIX и начала ХХ в.
3.1. Датировка заимствования, источники и механизмы
Процесс заимствования понятий нация и народ исследован слабо. Можно, однако, уверенно утверждать, во-первых, что источников
и каналов заимствования было несколько, и, во-вторых, что понятие
народ заимствуется ранее понятия нация.
Сергей Плохий считает, что понятие народ усваивается в Москов-
ском государстве в середине XVII в., когда после восстания Богдана Хмельницкого и перехода левобережной гетманщины под власть
царя резко интенсифицировались контакты между Московским царством и киевским кругом православных духовных деятелей2. В этом
1
См.: Бадалян Д.А. Понятие «народность» в русской культуре XIX века // Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XIX веков: Сб. науч. работ.
СПб., 2006. С. 108–122. См. также весьма краткий и, рискну сказать, во многом поверхностный текст о народности как политической концепции: Perrie M. Narodnost’:
Notions of National Identity // Kelly C., Shepherd D. (Ed.) Constructing Russian Culture
in the Age of Revolution: 1881–1940. Oxford, 1998. P. 28–37. Понятие «народность»
рассматривается также в: Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses: Narodnost’
and Modernity in Imperial Russia // Hoffman D.L., Kotsonis Y. (Ed.) Russian Modernity:
Politics, Knowledge, Practicies. New York, 2000. P. 41–65. Наиболее подробный обзор
использования понятия «народность» для обозначения набора качеств, свойств в научном дискурсе 1830–1880-х гг. дан в: Лескинен М.В. Поляки и финны в российской науке второй половины XIX в.: «другой» сквозь призму идентичности. М., 2010.
С. 52–97.
2
Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations // Premodern Identities in Russia,
Ukraine, and Belarus. Cambridge, 2006. P. 250–299; См. также: Kohut Z.E. A Dynastic
or Ethno-Dynastic Tsardom? Two Early Modern Concepts of Russia // Siefert M. (Ed.)
Глава 3. Империя и нация 97
контексте понятие народ имело, разумеется, сильные религиозные
коннотации. Важную роль в процессе утверждения понятия народ
в значении общности не только религиозной, но и этнополитической, связанной также с династической лояльностью, сыграл «Синопсис», или собрание кратких выдержек из летописей о «начале
славено-российского народа». Составленный Иннокентием Гизелем,
настоятелем Киево-Печерского монастыря, «Синопсис» был впервые издан в Киеве в 1674 г. и оставался на протяжении всего XVIII в.
главной исторической книгой в России1. Трансфер понятия народ из
родственного языкового, религиозного и культурного контекста, во
многом вместе с трансфером в Россию самих его носителей из среды
киевских книжников, способствовал его быстрой ассимиляции.
Николай Александрович Смирнов, изучивший в начале ХХ в.
три более или менее кратких списка (словаря) недавно заимствованных слов, составленных в первой трети XVIII в., указывает, что,
хотя главным источником заимствований была в то время Германия,
многие слова, в том числе и нация, заимствовались через Польшу, на
что указывает окончание -ия2. В недатированном, но сохранившем
собственноручную правку Петра I «Лексиконе вокабулам новым по
алфавиту» слово нация объясняется как «народ руский, немецкий,
полский и прочая»3. В «Регламенте шкиперам» (СПб., 1724. С. 4)
слово нация употребляется в смысле государственной принадлежности: «Когда чужестранный (шкипер) найдет что в воде потерянное,
людми нашея нации, то оное объявлять»4. Наконец, краткий список
иностранных слов «Различная речения иностранная противо славено-российских», датированный 1730 г., сохранился в архиве графа
Алексея Сергеевича Уварова. В нем содержатся такие записи: «нация – народ», «димократия – народодержавство»5. Понятие нация
использовал в своих проповедях послеполтавского периода Феофан
Прокопович при обсуждении международных отношений и применительно к иностранным державам, предпочитая понятие народ или
Extending the Borders of Russian History: Essays in Honor of Alfred J. Rieber. Budapest;
New York, 2003. P. 17–30.
1
См.: Самарин А.Ю. Распространение и читатель первых печатных книг по исто-
рии России (конец XVII – XVIII в.). М., 1998.
2
Смирнов Н.А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпоху. СПб.,
1910. (Отд. оттиск из: Сборник Отделения русского языка и словесности. Т. 8. № 2).
С. 5. См. также: Словарь русского языка. XVIII. Вып. 14. СПб., 2004. С. 97.
3
Первое издание см. в приложениях: Смирнов Н.А. Западное влияние на русский
язык в Петровскую эпоху. С. 362–382.
4
Цит. по: Там же. С. 203.
5
Под названием «Сборник» этот документ опубликован: Там же. С. 383–384.
98
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
наше отечество применительно к России1. Таким образом, к первой
четверти XVIII в. понятие народ уже было прочно усвоено, утратило
новизну и использовалось для пояснения понятия нация в качестве
эквивалента. Это сохранилось и впредь. Например, в словаре Владимира Ивановича Даля одна из трактовок понятия народ оказывается
близкой понятию нация: «Обыватели государства, страны, состоящей
под одним управлением»2. Слово же нация сохраняет отчетливый оттенок чужеродности, «иностранности» вплоть до второй половины
XIX в.
Можно высказать предположение, что понятие нация заимствовалось в петровскую эпоху как из общения с поляками, так и в ходе
контактов, в том числе дипломатических, с другими государствами
Европы. Очевидно, что из польского контекста и в прямой связи
с польскими реалиями приходит понимание нации как дворянской
корпорации, которое оставалось актуально в России вплоть до начала XIX в.
3
Скорее из дипломатических контактов и для дипломатических
целей усваивается понимание нации как суверенного государства.
Это видно из цитированного «Регламента шкиперам». В первом русском неофициальном сочинении по вопросам международного права,
опубликованном вице-канцлером Петром Павловичем Шафировым
в 1717 г., понятие нация не использовалось. Однако понятие поли-
тичные народы, которым пользуется Шафиров, в английском переводе его книги, появившемся в 1722 г., передано как civilized nations4.
Другой пример из дипломатической практики, уже второй половины XVIII в. – Кучук-Кайнарджийский мирный договор России с Османской империей от 1774 г. В русской версии слово нация
встречаем трижды. Артикул 3 говорит о признании и Россией, и Пор-
1
См.: Plokhy S. The Two Russias of Teofan Prokopovyč // Sedina G. (ed.) Mazepa and
His Time. History, Culture, Society. Alessandria, 2004. P. 361; Феофан Прокопович. Соч.
М., 1961. С. 133. С. Плохий считает, что Прокопович в то время был сторонником «национализации» Московского государства и «неустанным строителем национального
образа России», беря пример с протестантских проповедников, делавших то же самое
в стане противника России по Северной войне – Швеции (Plokhy S. The Two Russias.
P. 363–364).
2
Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. СПб., 1881.
С. 461.
3
Ср.: naród szlacheсki (польск.), natio hungarica (лат.).
4
Шафиров П.П. Разсуждение, какие законные причины его царское Величество
Петр Первый Царь и повелитель всероссийский, к начатию войны против Карла XII,
короля шведского, в 1700 году имел. СПб., 1717; Shafirov P.P. A Discourse Concerning
the Just Causes of the War between Sweden and Russia: 1700–1721 (Translation from
1722) / еd. by W.E. Butler. Dobbs Ferry; New York, 1973.
Глава 3. Империя и нация 99
той независимости «татарской нации», которая должна объединить
«все татарские народы». Далее дается перечень земель, которые Россия «уступает татарам в полное, самодержавное и независимое их
владение и правление». Артикул 9 говорит о безопасности переводчиков, «какой бы нации они ни принадлежали». Наконец, артикул 11
говорит о французской, английской и других нациях, используя это
слово как синоним в ряду с такими словами, как империя и держава1.
В целом в XVIII в. между понятиями нация и империя в России нет
напряжения и противоречия.
Понятие нация часто использовалось в донесениях русских дипломатов, в том числе с Балкан2. Слово нация в значении «держава»,
«империя» продолжало использоваться и в ходе войн с Наполеоном
в тайных меморандумах, адресованных Александру I и писаных пофранцузски. Так, о «toutes les nations de l’Europe» рассуждает в своей
записке от ноября 1809 г. Федор Петрович Пален3, о «toute l’énergie
de la nation russe» говорит в своем меморандуме от 22 января 1812 г.
Барклай де Толли4.
3.2. Нация как дворянская корпорация
и тема прав первого сословия
В начале 1780-х гг. Денис Иванович Фонвизин работал над «Рассуждением о непременных государственных законах», которое должно было стать введением к соответствующему проекту законов Петра
Ивановича и Никиты Ивановича Паниных5. Братья Панины составляли этот проект для наследника Павла Петровича6. Проект продол-
1
См.: Под стягом России. Сб. архивных документов. М., 1992. С. 80, 81, 83, 84.
Договор составлялся на трех языках. Во французской версии слово nation есть, турецкая версия слова «нация» не содержит и говорит о татарских группах (Tevaif-i Tatar)
и о татарских странах (Memalik-i Tatarieye). Интересно, что понятие «нация» в русской и французской версиях используются несимметрично. Французская говорит
о toutes les nations Tartar там, где русская говорит о татарских народах, и о état politique
et civil там, где в русском варианте стоит «нация» [см.: Strupp K. (Hrsg.) Ausgewählte
Aktenstücke zur orientalischen Frage. Gotha, 1916].
2
Костяков Ю.В. Сербы в Австрийской монархии в XVIII в. Калининград, 1997.
3
Внешняя политика России XIX и начала ХХ века. Т. 5. М., 1967. С. 294.
4
Там же. Т. 6. М., 1962. С. 267.
5
Фонвизин Д.И. Собр. соч.: в 2 т. Т. 2. М.; Л., 1959. С. 254–266.
6
Письмо Павлу Петровичу с приложением проекта было подготовлено осенью
1784 г., вскоре после смерти воспитателя наследника Никиты Панина, но было доставлено адресату лишь после его восшествия на престол, когда никого из авторов уже не
было в живых.
100
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
жал ту линию на ограничение самодержавия, которая была заявлена
в проекте Никиты Панина о создании имперского совета и расширении полномочий Сената, поданном Екатерине вскоре после ее восшествия на престол. Слово нация встречается в тексте более десяти
раз и используется Фонвизиным как ключевое понятие, которым автор обозначает корпорацию российского дворянства. «Рассуждение»
словно стоит на границе эпох – влияние идей западноевропейского
Просвещения очевидно, но не менее очевидно влияние шляхетской
традиции Речи Посполитой. Приведем несколько цитат:
[Государь] должен знать, что нация, жертвуя частию естественной
своей вольности, вручила свое благо его попечению
1
.
Государь есть первый служитель государства… преимущества его
распространены нациею только для того, чтоб он в состоянии был делать больше добра, нежели всякий другой… силою публичной власти,
ему вверенной, может он жаловать почести и преимущества частным
людям, но… самое нацию ничем пожаловать не может, ибо она дала
ему все то, что он сам имеет
2
.
Истинное блаженство государя и подданных тогда совершенно,
когда все находятся в том спокойствии духа, которое происходит от
внутреннего удостоверения о своей безопасности. Вот прямая поли-
тическая вольность нации. Тогда всякий волей будет делать все то,
чего позволено хотеть, и никто не будет принуждать делать того, чего
хотеть не должно
лению быть так устроену, чтоб гражданин не мог страшиться злоупотребления власти
3
; а дабы нация имела сию вольность, надлежит прав-
4
.
Очевидно, что Фонвизин стремится обосновать понимание дворянской нации как источника легитимной власти монарха. Он даже
рассуждает о праве нации восстать против нечестивого монарха:
«В таком гибельном положении нация, будет находить средства разорвать свои оковы тем же правом, каким на нее наложены, весьма
умно делает, если разрывает. Тут дело ясное. Или она теперь вправе
возвратить свою свободу, или никто не был вправе отнимать у ней
свободы»5.
1
Фонвизин Д.И. Собр. соч. Т. 2. С. 261.
2
Там же. С. 262.
3
Эта фраза представляет собой цитату из екатерининского Наказа.
4
Там же. С. 263.
5
Там же. С. 259.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]