Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 2. «Россия – мир миров» 41
«учителя», и в качестве конкурента в пространстве истории (соответственно, «иной», «чужой», «соперник», «враг»), придавало процессу
культурного самоопределения характер «негативной идентичности»,
т. е. самоопределения «от противного». За подобным образом, обретаемой «негативной идентичностью», по мысли исследователей,
стоит не «изобретение» факторов угрозы, а лишь актуализация «находящихся в культурном “депо”, на периферии общества, давних, общеизвестных представлений, обычно выступающих лишь в качестве
средств первичной социализации, мифологических структур массовой идентичности»1.
Попытаемся разобраться, в какой мере за процессами отражения
в общественной мысли XIX – начала ХХ в. (т. е. в эпоху, связанную
с надеждами одних на обновление, а других – с кропотливой работой
над поновлением страны) стояло «изобретение» новых форм трактовки темы «Россия и Запад», а в какой – лишь актуализация стереотипов и мифологем, издавна формировавших историческую память
социума. Возможно, это позволит определить, насколько существенным оказывалось давление низовых представлений на семантизацию
общественных фобий и филий, ориентиров и дезориентаций этого переходного – между Традицией и Современностью – времени.
А также увидеть, в каком направлении развивались и критические,
и хвалебные риторики в адрес «себя» и «Европы» под воздействием
меняющейся социально-политической реальности.
Подобный анализ способен также выявить уровень мобилизационного потенциала тех или иных идентификационных характеристик, создававшихся в пространстве отечественной общественной
мысли разных направлений. Ведь и либерально-западнический
модус «веры в Прогресс», конкретная работа-поновление во имя
усвоения опыта Запада и присоединения к «семье европейских народов», и славянофильско-почвеннические упования на чудесное
обновление Руси – России на изначальных, очищенных от позднейших наносов устоях («вера в Традицию») – оба этих умонастроения
говорят нам гораздо больше об особенностях отечественной общественной мысли, чем о реальной ситуации в Российской империи
того времени.
1
См.: Гудков Л. Негативная идентичность. М.: НЛО; ВЦИОМ–А, 2004. С. 560.
42
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
2.2. «Быть русским»: общественная мысль в поисках
«западно-восточной» идентичности
Что же есть Россия? Что значит быть русским?
Ни государство, ни связь наций, ни быт, ни этнография
не лежат в основе реально ощущаемой любви к России.
Стало быть, единство лежит в культурных ценностях...
Быть русским – значит творчески переживать и любить
Россию, как последнюю цель всех творческих стремлений,
всякое же противопоставление прогрессу и цивилизации
продуктов национальной культуры есть плохая услуга
немощам России.
Андрей Белый
Русский народ изгнал Наполеона, потому
что француз не может быть русским царем.
Русским царем может быть только немец.
Юрий Лотман
Поиск национально-культурной, духовной, цивилизационной
идентичности – ключевое направление общественно-политической
мысли XIX – начала XX в. В отличие от Запада, где идентификационные характеристики собственной страны, ее культуры и истории
уже устоялись в общественной мысли и оставалось только предложить свои способы изменения (сохранения или развития) системы,
в России в рассматриваемую эпоху общественной мысли еще предстояло отрефлексировать (или «выработать») на новом познавательном уровне свою идентичность. И уже после и в связи с этим формировать свою реакцию на нее словом и делом.
Русско-французский историк философии Александр Койре писал: «Действительно, мы можем сказать, что вся идейная история
России определялась одним и тем же фактом: соприкосновением
и оппозицией России и Запада, проникновением европейской цивилизации в Россию. Этот процесс, осмысляемый как получившей
западное воспитание элитой, так и “народом” (которого он, впрочем,
мало коснулся), породил две проблемы: с одной стороны, проблему
отношения между “Россией и Западом”, “Россией и Европой”, между
“национальным существованием и западной цивилизацией”; с другой стороны, проблему отношений между образованными людьми
и массой, интеллигенцией и народом»1.
1
Койре А. Философия и национальная проблема в России начала XIX века. М.:
Модест Колеров, 2003. С. 6. Здесь и далее в цитатах, если не оговорено иное, курсив
оригинала.
Глава 2. «Россия – мир миров» 43
Особое напряжение и глубину размышлениям на тему положения
России и русских на «оси» между «Западом» и «Востоком», «Европой» и «Азией» придало царствование Николая I c его идеологическим концептом «официальной народности» и в связи с напряженной
постдекабристской общественной рефлексией на тему самоопределения страны и общества в системе мировых историко-культурных координат. Недавний тяжелый, но и вдохновляющий опыт победы в наполеоновских войнах, с одной стороны, и болезненный (но не вполне
выученный) урок восстания декабристов, не без основания воспринимавшегося в контексте европейских офицерских революций, –
с другой, требовали своего идейного освоения в контексте кризиса
эпохи Просвещения с последующим прикладным применением нового опыта в сферах официальной идеологии и общественной мысли.
Кризис самооценки и самовосприятия (каковой можно интерпретировать и как кризис идентичности) на какое-то время обострил
проблему государственного целеполагания и выстраивания стратегии политического поведения власти, как в отношении собственного
народа, так и в отношении внешнего мира. В дальнейшем выявление
собственной исторической наследственности, базовых архетипов
российской государственности и характера общественных перемен – на фоне поражения в Крымской кампании и начала эпохи Великих реформ – сделалось актуальнейшей задачей и для общества,
и для власти. Неудивительно, что семантика историко-культурного,
цивилизационного пространства тогдашней России на перекрестии
«западно-восточных» ориентиров все чаще становилась объектом
и общественной дискуссии, и официального монолога власти, обращенного к своими подданными. И в дальнейшем интеллектуальную
элиту России, разбиравшую наследство Великих реформ и новые
вызовы приближающегося «века войн и революций», на этом пути
ожидали трудности, неизменно встававшие перед мыслителями,
общественными деятелями и государственными стратегами поздней
империи, переживавшей спазмирующий процесс модернизации (для
кого-то – желанной, для кого-то – вынужденной).
Впрочем, здесь следует учитывать важный нюанс, проявивший
себя в отечественной мысли уже на ранних стадиях идентификационных поисков и сохранившийся в этом контексте и по сей день.
По точному наблюдению советского и немецкого философа Бориса Гройса, термины «Россия» и «Запад» не обладали и не обладают
в русской интеллектуальной традиции исключительно географическим, политическим или социологическим значением. Скорее, по
мысли философа, они являются «шифрами для обозначения фундаментального философского вопроса об универсальности мышления
44
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
и культуры. Термин “Запад” обозначает здесь установку на универсальную, общеобязательную, рациональную истину по ту сторону
любых различий в жизненной и культурной практике. Термин “Россия” указывает на невозможность такой истины и на необходимость
поэтому искать решения не на уровне мышления, а на уровне самой
жизни. На своем специфическом языке русская философия стремилась таким образом описать проблематику, которая и в наше время
остается актуальной»1. Актуальной – означает в том числе и нерешенной проблемой, поскольку каждый раз фиксирует ситуацию кризиса как этапа переосмысления собственного «лица».
Нерешенность, «непрожитость» этой тематики в общественной
мысли понятна и может прочитываться как творческий вызов (и на
материале XIX столетия, и в наши дни). Ибо взвешенная, отрефлексированная идентификация России в качестве феномена культурно-исторической и общественно-политической жизни сложна как
явление и противоречива как цель, предполагая многоуровневый,
трансвременной характер восприятия и трактовок. Ведь рамки процесса самоидентификации включают и своеобразие культурной основы жизни российского сообщества, восходящей к греко-православной традиции общеевропейского культурного типа, и евроазиатскую
специфику цивилизации, выполняющей интегрирующие функции
в поликонфессиональном и многонациональном социуме – на стыке
европейского и азиатского цивилизационных комплексов.
Эта пространственная широта задачи осложнялась спецификой
российского исторического процесса. В отличие от «классических»
стран Востока и Запада, Россия проявляла себя менее стабильной
в отношении долговременной традиции, периодически переживая
идеологические сломы, духовные расколы, политические смуты, территориальные распады и возрождения государственности. Разрывы
культурной традиции, как правило, сопровождали все перечисленные катаклизмы. И период XIX – начала ХХ в. не был исключением
на этом прерывистом цивилизационном пути.
Возможно, лишь в начале XXI в. мы приближаемся к пониманию
всего масштаба идентификационной проблематики в рамках общественно-политического, культурного и философского дискурсов.
«Европа» и «Азия» в дихотомии идентификационных поисков начитают восприниматься как маркеры (или эмблемы) постоянно идентификационного «дрейфа», обмена культурными ценностями между
Россией и внешним миром, а также апроприации их специфических
свойств.
1
Гройс. Б. Поиск русской национальной идентичности. С. 31.
Глава 2. «Россия – мир миров» 45
«Правильней представить себе Россию как Азию, которая, – по
мысли Михаила Гефтера, – отграничив собою Европу, тем самым ее
окончательно доопределила своим этим отграничивающим воздействием. Но и Россия уже не былая Азия, а та Азия, которая поучаствовала в оформлении Европы и соучредила ее. Россия – это Европа, вошедшая в тело Азии окончательно и навсегда. Россия воздействовала
на азиатские судьбы не извне, как часто толкуют, но и на внутреннюю
Азию самой России. Гигантская часть России – это азиатская Россия.
И вместе с ней внутренняя, внутри Российской империи учрежденная Европа. Русская Европа сознания духовных вещей, навеки тут
утвержденная, воздействует и на европейское будущее»1.
Тогда же, на протяжении всего XIX столетия, тема «Россия и Запад» определяла как содержание, так и степень накала дискуссий: она
формировала знаменательные «водоразделы мысли», не раз, впрочем,
менявшие свое положение на идейной «оси координат» культурной
карты общественной жизни. Порой, по русской традиции, эти линии
разделения проходили не между четко очерченными антагонистичными лагерями, группами или кружками, но между интеллектуально
близкими и дружественными мыслителями, а иногда они пролегали внутри духовного мира одной личности! Большинство идейных
и мировоззренческих кризисов, переживаемых наиболее одаренными и интеллектуально чуткими представителями своей исторической
эпохи – Чаадаевым, Белинским, Герценом, русскими религиозными
философами, либералами поколения «перводумцев» и пр., были прямым следствием этой общей особенности, помноженной на обостренную духовную, эмоциональную, психологически «нагруженную»
включенность отечественных мыслителей в процесс размышлений
над судьбами и особенностями своего отечества.
Обращение к опыту российской мысли убеждает в ее хронической потребности вновь и вновь задаваться вопросами о цивилизационной, культурной, духовной идентичности своего социокультурного и этнонационального субстрата. Эта ситуация в XIX – начале
ХХ в. была связана с постоянными, болезненными сомнениями
в способности исторического самоопределения общества на фоне
жестких, но периодически меняющихся идейных установок власти,
монополизировавшей принятие даже реформаторских, либерально окрашенных решений. Вспомним, как существенно отличались
друг от друга даже стилистика и риторика официального курса
1
Гефтер М., Павловский Г. Русское понятие Мира. Россия как полигон миров
в Мире // Интернет-журнал «Гефтер». Режим доступа: http://gefter.ru/archive/17514
(дата обращения: 2.1.2018).
46
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
Николая I, Александра II, Александра III, не говоря уже о государственной практике. Лишь краткий период деятельности «команды
реформаторов» в эпоху Великих реформ – государственных деятелей, способных на диалог с либеральной общественностью, на время
изменил политико-культурный окрас царствования, став, впрочем,
исключением из традиционного монолога самодержавия со своими
подданными1.
Историческая память (как культурное «депо» пережитого опыта), при всей мифологизированности своих проявлений и при всей
метафоричности своего языка, играла – в случае с отечественной
интеллектуальной традицией – особую роль. В рассматриваемый
период, с его историзирующей рефлексией на тему «западно-восточных» истоков «русскости» и «российскости», перед государственной элитой и общественной мыслью встала проблема отбора
социально и культурно значимой информации о прошлом, задача
ее «запоминания», «забывания» и применения отобранных сведений для актуальных и перспективных нужд. А это – колоссальная
интеллектуальная работа, функциональную значимость которой современный исследователь оценивает как важнейший процесс транслирования «исторических форм овладения социальным наследством». Именно этот процесс раскрывает механизмы общественной
памяти, «обеспечивающей социальную преемственность»2. Что, по
сути, и является способом преодоления кризиса идентичности и об-
1
Тема монологичности политической культуры России как отличительное свойство общественного сознания и государственной политики в прошлом и настоящем
не потеряла своей актуальности, став, к примеру, предметом многолетней дискуссии
среди западных историков во второй половине 1980-х гг. в связи с публикацией остро
полемической, интеллектуально-провокационной работы американского исследователя Эдварда Киннана. Суть его позиции сводилась к утверждению, что политическая
культура Руси – России – СССР отличается удивительным постоянством. Ее главные
составляющие – принципиальная монологичность и функциональная «закрытость» от
внешнего мира. Власть общается с обществом, стремящимся быть услышанным, лишь
в режиме монолога, не ищет «обратной связи» и допускает для внешнего пользования (общения с соседями) лишь тот образ стран и государства, который сама создает
и продвигает вовне. Это политическая культура-интроверт, закрытая, «молчаливая»
система («silent Muscovy»), тем и сильна (впрочем, до поры). Ибо любые внешние изменения она готова поставить себе на службу, дабы воспроизводить себя, придерживаясь неизменного типа реагирования на вызов времени (см.: Keenan Ed. Russian political
folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 2. P. 115–181; также материалы дискуссии: «The Silient Muscovy». The Roots of Russian Traditional Political Culture. Russian
Review. 1987. Vol. 46. № 2).
2
См.: Илизаров Б.С. Память социальная // Энциклопедический социологический словарь / под общ. ред. Г.В. Осипова. М., 1995. С. 520–522.
Глава 2. «Россия – мир миров» 47
ретения социального и духовного здоровья общественного организма на сломе эпох.
Из чего следует, что весь идейный комплекс противоречивых, но
плодотворных размышлений «сверху» и «снизу» на темы идентичности России на сетке координат культурно-цивилизационной карты мира, все споры западников и славянофилов, модернизаторов
и традиционалистов, правительственных реформаторов и консерваторов, адептов европейского индивидуализма и отечественной «соборности» и т. д. и т. п. – были не только интеллектуальной модой
времени. Или формами противостояния государственной идеологии
и общественной мысли, или продуктом внутриправительственной
конкуренции властных стратегий. Это была прежде всего напряженная работа по созданию необходимого для дальнейшего выживания
социума багажа – осмысленного в современных терминах (с позиций
своего поколения) наследства исторической памяти, содержательного фундамента проекта будущего.
Но это – ретроспекция с позиций «большого исторического времени». Эта же проблема, взятая в конкретно-историческом измерении, то есть «здесь и сейчас», в обстоятельствах России XIX – начала ХХ в., представала довольно драматично, проявляясь в новом
расколе общества, лишь усугубившем исторический раскол между
культурной, европеизированной элитой и основной массой традиционалистски настроенного населения. Эта ситуация в обстоятельствах
девятнадцатого столетия с его модой на научность описания действительности, требовала от российской общественной мысли нового
языка описания. И проблем здесь возникало множество, о чем свидетельствуют, в том числе, сами тексты, создававшиеся в русле разных
направлений общественной полемики. Ведь специфика российского
общественного сознания продуцировала и ретранслировала из поколения в поколение устойчивые мифологемы, зачастую подменявшие
философские категории или конкурировавшие с ними (к примеру,
широчайшие, образные трактовки понятий «народ» и «долг перед
народом», «соборность», «самобытность», «миссия интеллигенции»
и т. п.). Это обстоятельство затрудняло выработку четких, стилистически и содержательно аргументированных идейных позиций,
заставляя вновь и вновь спорить о терминах и понятиях в нескончаемых дискуссиях с политическими оппонентами. В ущерб конкретным общественным шагам и политическим действиям.
Спор о словах был характерным состоянием отечественных интеллектуальных поисков в интересующую нас эпоху еще и потому,
что осложнялся искренней увлеченностью образованного общества
48
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
новейшими достижениями западной мудрости. Отсутствие, вернее,
непройденность строгой средневековой школы западной философской схоластики, этого веками оттачивавшегося инструмента университетской образованности, часто приводило к метафорическому
восприятию и своего рода образно-символической трактовке западных философских и общественно-политических категорий. (Один из
характерных «дефектов» – отмечаемое исследователями отсутствие
в отечественной философской мысли XIX в. четкого представления
о различии между предметом и идей предмета.) Это в сочетании
с обостренным интересом к немецким философским «новинкам»
приводило к появлению феноменов «русских гегельянцев», «русских
шеллингианцев» и пр., не всегда и не вполне конгениальных в философских построениях своим немецким «прототипам».
Идейное оперирование скорее образами, чем идеями и категориями, обраставшими множеством специфических свойств в процессе
движения отечественной общественно-политической мысли, проистекало и из слабой разработанности на русском языке тонкого философского категориального аппарата, что вело к необходимости на
каждом этапе размышлений и споров «договариваться о терминах»
для достижения понимания с коллегами по цеху.
Но в этом можно усмотреть и свою положительную сторону.
Острые философские споры в разночинных кружках и дворянских
гостиных 1830–1850-х гг. становились той единственно доступной
в условиях николаевского правления интеллектуальной «роскошью», которую могли позволить себе русские интеллектуалы, не уходя «в подполье». Именно ее (и то не всегда) могли себе позволить
носители общественной мысли, увлеченные проблемами своеобразия России, будь то на уровне рациональных построений или литературных образов, исторических мифологем или художественных
метафор, столь свойственных отечественной литературоцентричной
культуре.
Впрочем, являлось ли само российское общественное сознание
как основной носитель процессов самоидентификации более мифологизированным, чем «рациональное» сознание западного общества?
Позволим себе с этим не согласиться. В том смысле, что миф как
«первая культура», отличная от «второй культуры» – рационального
познания, равно свойственен и «Западу», и «Востоку», и традиционному обществу, и современному, и развитым странам, и развивающимся. Ведь мифология – надежный, оправданный историей способ
психологической компенсации тех исторических ударов, которые
испытывает на себе общество в период реформаций, модернизаций,
Глава 2. «Россия – мир миров» 49
революций и прочих «вызовов времени». Сами же мифы как продукт
коллективной интуиции и таланта предстают как итог колоссальной
духовной работы в глубинных пластах общественного сознания.
России на протяжении всего XIX в. и особенно в начале бурного ХХ столетия было свойственно напряженное (и одновременное!)
переживание своих прежних мифов («Святая Русь», «всесилие разума», «просвещенный государь», «народ-богоносец» «единение самодержавия с народом» и т. д.) в сочетании с всегдашней готовностью
к созиданию новых («миссия пролетариата», «либеральное обновление», «романовское предательство», «мировая революция» и т. д.).
Одним словом: одновременность разновременного. А потому и поиски новой идентичности часто велись в режиме мифотворчества, зачастую прочитываемого как рефлексия на тему вечного, эмоционально окрашенного вопроса: «русские, кто мы?» (с уточнением «какие
мы?») и «Россия, куда ты идешь?». И чем линейней и радикальней
было мышление представителей тех или иных течений общественной
мысли, тем меньше затруднений вызывал у них первый вопрос и тем
однозначней решался второй.
Еще одним процессом, стартовавшим в николаевскую эпоху,
стало появление, пусть и запоздавшее, и постепенное «взросление»
в России общественного мнения в самых разных его ролях как среды
формирования точек зрения, альтернативных государственной, как
пространства духовной свободы общества, как единственно доступного в самодержавной стране средства влияния на принимающую
властные решения государственную элиту. И тот факт, что это влияние вплоть до появления Государственной думы не было институционально оформлено в структурах представительства, а ограничивалось сферой морального, все же оно немало значило в обществе,
объединенном этикоцентричной культурой, сколь бы ни разнились
ценности этой культуры для представителей разных направлений политической мысли.
Тема общественного мнения во всех своих измерениях неслучайно получает свое развитие начиная с 1830-х – 1840 гг.: именно тогда
разворачивалась дискуссия западников и славянофилов как носителей либерального модуса общественного сознания (и поведения).
И далее общественное мнение в самых ярких и плодотворных своих
проявлениях развивалось на протяжении столетия именно как сфе-
ра действия либеральной идеи. Ни левый радикализм в разных формах российского революционаризма, ни правое «охранительство» до
поры не нуждались ни в «силе мнения», ни в диалоге как основной
форме существования общественного мнения, предпочитая тактику
50
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
безальтернативных действий и силовых методов, будь то во имя разрушения существующей реальности или ради жесткой консервации
ее устоев.
Более того, само общественное мнение стало знаком появления
новой социальной среды как специфически отечественного носителя общественной мысли и демиурга новой интеллектуальной среды
(существенно иной по сравнению со слоем европейских интеллектуалов и представителей гуманитарной сферы) – разночинной интеллигенции, т. е. образованного класса литераторов, публицистов, ученых, людей свободных профессий и разных сословий, той или иной
степени критичности по отношению к власти. Происходившее из радикальной среды представление об оппозиционности как основном
критерии принадлежности к интеллигенции постепенно проникает
в общественное сознание. Сам термин утрачивает свои объективные,
описательные свойства и обретает субъективный, нормативный оттенок. К концу века степень радикализма в оппозиционности к власти
как ценза «интеллигентности» все более возрастала. Феномен российской интеллигенции состоял в том, что ее отношение к властям
неизменно и точно (подчас заранее) сигнализировало о степени внутренней напряженности в обществе и стране в целом. Стереотипно
репрессивный ответ государства на эту оппозиционность оказывался
сродни абсурдной попытке понизить температуру больного, разбив
градусник, что лишь раскручивало дальше спираль политической напряженности – не лучшей среды для работы мысли над актуальными
проблемами социума.
В любом случае, формирующееся в интеллигентской среде общественное мнение было несходным с «мнением света» – дворянско-корпоративной рутинной коммуникацией верхушки общества
с самим собой, не претендовавшей на функцию публичного представительства общественных интересов. Интереснейшие явления
аристократического конституционализма, к примеру, или консервативные проекты ограниченного представительства так и остались на
протяжении всего романовского периода продуктами мысли, рожденными внутри и для дворянско-аристократической корпорации,
социокультурно отграничивавшей себя от ширящегося пространства
общественного мнения как либеральной (в политико-культурном
смысле) «площадки».
Итак, сам широко понимаемый либерализм в России как ориентир на свободу и самодеятельность личности закономерно появляется одновременно со становлением общественного мнения. Своеобразием феномена было то, что новый образованный класс, пусть
персонально и связанный с дворянством, взял на себя принципиаль-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]