Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.3 общественная мысль России второй четверти XIX – начала XX в.
.pdf
Глава 1
Формы коммуникации
1.1. Общество, общественность, интеллигенция
линный XIX век совершенно особый в истории России. Вместе с тем, его трудно отделить от XVIII. Тогда складывалась
Д
повестка, остававшаяся актуальной в течение этого столетия.
Тема сословных прав и логически проистекавших из них прав человека и гражданина будоражили общественную мысль в течение
всего XIX в. Нация, заявившая о себе во Франции в конце XVIII столетия, давала о себе знать и в России. Стояла задача сформулировать общность, в сущности, альтернативную государству. При этих
обстоятельствах общественная мысль с неизбежностью становилась
оппозиционной. Она по необходимости составляла «малую нацию»,
приученную говорить от имени большинства1. Однако эта «малая нация» неуклонно росла, приобретая новые масштабы. Это определяло
«плотность» и характер коммуникаций, а следовательно, и скорость
циркуляции идей. В аристократическом салоне первой половины
XIX в. и в земском собрании второй половины столетия говорили поразному и на разные темы.
За XIX в. Россия не раз менялась. Во второй четверти столетия социальный уклад эволюционировал медленно, еле заметно.
С 1860-х гг. эти процессы приняли совершенно иное ускорение. Стремительно росли города, в особенности столицы. И все же, отмечая
трансформацию общественности, следует определиться с понятиями.
В XIX в. понятия «общество» и «народ» строго разводились.
«Общество» – это образованное меньшинство, которое чувствовало
пропасть, отделявшую его от молчаливого большинства2. Ф.М. Достоевский еще в 1861 г. отмечал удивительный факт: общественные
1
Кошен О. Малый народ и революция: Сб. статей об истоках Французской рево-
люции. М., 2004. С. 28–30.
2
Малинова О.Ю. Общество, публика, общественность в России середины XIX –
начала XX века: Отражение в понятиях практик публичной коммуникации и общественной самодеятельности // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода. М., 2017. Т. 1. С. 428–463.
12
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
деятели, задумавшись о необходимости народного чтения, единодушно согласились с тем, что имевшаяся к тому времени литература
для широких масс не годилась1. Иными словами, они отказывались
причислять себя к народу. Любимые ими книги, по их же мнению,
не могли оказаться полезными для большинства населения. Казалось бы, все точки над i расставлены. Однако в версии Достоевского
ситуация оказывается намного сложнее. Пролистав еще несколько
страниц его дневников, можно обнаружить, что писатель не оставляет от привычного интеллигентского соображения и камня на камне.
Он крушит эти представления об «обществе» и «народе», предлагая
собственное понимание этих явлений. Для этого Достоевский обращается к пушкинской теме, спустя некоторое время ставшей для него
такой важной.
По мнению Достоевского, Пушкин – представитель образованного меньшинства и вместе с тем подлинно народный писатель. И Онегин – народный герой, в полной мере отражавший историческую
ситуацию 1820-х гг. Его можно сравнить с Ахиллом, народным греческим героем, который был плодом воображения Гомера, но в полной мере выражал настроения и чаяния своего времени. Кто из современников Достоевского помнил греческих обывателей «темных
столетий»? Они были известны благодаря Ахиллу и прочим героям
гомеровского эпоса. Такая же судьба была предрешена и Онегину,
с одной стороны, и его безвестным современникам, с другой2. Следуя этой логике, можно было утверждать, что подлинная народность
складывается благодаря книжности. Иными словами, литературный
процесс и есть важнейшая форма бытия нации – собственно то, что
делает ее таковой.
Но книги пишет не народ, не нация, а немногие писатели. Общественности, какой бы малочисленной она не была, суждено выражать
народную мысль. Это рассуждение Достоевского было приложимо к конкретной ситуации 1860-х гг. Он принимал за данность, что
большинство общества, по крайней мере в эти годы, сочувствовало
западникам. Это определяло и характер русской литературы, которая
фиксировала этапы развития народного движения. Славянофильская попытка отгородиться от него вырождалась в краеведческие
штудии, не позволявшие рассмотреть органический процесс развития страны3. По словам писателя, сила славянофильства – в обраще-
1
Достоевский Ф.М. Книжность и грамота // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.:
в 30 т. Л., 1979. Т. 19. С. 6.
2
Там же. С. 9–10.
3
Там же. С. 63.
Глава 1. Формы коммуникации 13
нии к земству, т. е. к стихии народной жизни. Однако славянофилы
искали ее в московской древности XVI–XVII вв., а не в современной
им России1. По мысли Достоевского, общественность решает стоявшие перед ней задачи не тогда, когда замыкается в себе, а когда пытается прочувствовать ритм времени. Если ей это удается, численность
общества, в сущности, не важна.
И все же о ней продолжают спорить. Едва ли это вообще разрешимый вопрос. По подсчетам Б.Н. Миронова, в 1870–1892 гг. общественность составляла 10 % от всего населения страны, в 1906–
1913 гг. – 16 %2. Иначе говоря, эти показатели хотя и медленно, но
росли. Л. Хэфнер привел совсем иные цифры. Он учел численность
членов общественных организаций в Самаре и Казани в начале XX в.
На основе этих сведений исследователь пришел к выводу, что общественность – это не более 1,5–2 % городского населения (вместе
с членами семьи около 3 %)3.
Однако какие бы показатели ни приводить, можно с уверенностью утверждать, что общественное движение в России – это постоянно расширяющееся и уплотняющееся социальное пространство.
Это объясняет основные тенденции в эволюции данного явления:
от салона к кружку, от кружка к союзу, от союза к протопартии, от
протопартии к партии. Было бы наивным полагать, что одна форма
объединения заменяла и вытесняла другую. Напротив, они более или
менее мирно сосуществовали, выполняя разные функции. Салон –
важнейшая форма общественной коммуникации, которая не утратила своего значения и в начале XX столетия. Тем более это относится
к середине XIX в., когда об устойчивых политических группировках
говорить не приходится.
Для первой половины XIX в. общественность – это в огромной степени столичная аристократия. Для нее центр притяжения –
двор, тема для обсуждений – правительственная политика. Салон –
естественная форма консолидации общественности того времени.
В 1827 г. в Третьем отделении С.Е. И.В. Канцелярии констатировали,
что представители оппозиционной «русской», «патриотической партии» преимущественно пребывали в Москве. Их лидером назывался
адмирал Н.С. Мордвинов. Объединяло их неприятие всего немец-
1
Он же. Два лагеря теоретиков (по поводу «Дня» и кой-чего другого) // Достоев-
ский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1980. Т. 20. С. 11.
2
Миронов Б.Н. Российская империя: от традиции к модерну: в 3 т. СПб., 2015.
Т. 2. С. 697.
3
Туманова А.С. Общественные организации и русская публика в начале XX века.
М., 2008. С. 26.
14
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
кого, а также правительственной кадровой политики. Кумиром для
всей патриотической партии был А.П. Ермолов1. Третье отделение
призывало к такого рода общественным группам относиться с настороженностью. Опираться стоило на «средний класс».
Примечательно, как он определялся в отчетах Третьего отделения: это помещики, не служащие дворяне, купцы первых гильдий, образованные лица и литераторы. Среди них авторитет правительства
оставался высоким. «Именно среди этого класса государь пользуется наибольшей любовью и уважением. Здесь все проникнуты верой
в правильность его воззрений»2. В Третьем отделении особое внимание уделяли литераторам, которые заметно влияли на общественные
настроения3. Это не должно показаться удивительным. В интерпретации Третьего отделения «средний класс» это и есть общественность, творящая настроения, толки, слухи. Они прежде всего и занимали и охранителей.
Согласно отчетам, «средний класс» выглядел крайне неоднородным. Следовательно, и настроения его представителей были разными. Ситуация еще осложнялась тем, что дворянская молодежь несомненно могла быть причислена к обществу. Она, в свою очередь,
считалась наиболее проблемной социальной группой. По словам
сотрудников Третьего отделения, речь шла о «дворянчиках от 17 до
25 лет». Это была «самая гангренозная часть Империи»4.
При этом правительственные чиновники весьма точно характеризовали ситуацию: общество – это не только социальные группы,
это в первую очередь идеи, получавшие распространения. Именно
поэтому для власти проблема «общества» в значительной мере сводилась к феномену общественного мнения. О нем дискутируют уже
давно. Это напоминает спор о яйце или курице: общественное мнение
формирует социальную среду, или же, наоборот, среда способствует складыванию определенного общественного мнения. Важно то,
что в любом случае его невозможно «схватить», подсчитать. Оно не
подлежит формальному учету. Тем сложнее было оценить его в условиях отсутствия публичной политики, как это имело место в России XIX столетия. Вместе с тем, в правительственных кругах остро
чувствовался дефицит обратной связи с обществом. Приходилось
выискивать новые способы диалога. Например, рауты у министра
внутренних дел П.А. Валуева (1861–1868) должны были служить мо-
1
Россия под надзором. Отчеты III отделения, 1827–1869. М., 2006. С. 19.
2
Там же. С. 20.
3
Там же. С. 22.
4
Там же. С. 22.
Глава 1. Формы коммуникации 15
стиком диалога власти и общества. Гости у министра собирались часто: каждую неделю. Впоследствии Валуев считал это своей ошибкой:
не стоило стремиться к столь регулярным встречам, которые становились обузой для многих потенциальных посетителей салона. И все
же этот недостаток естественным образом вытекал из уникальности
задуманного. Сановники чаще всего приглашали к себе сановников.
Валуев видел свою задачу в другом: собирать у себя людей разных
занятий, отличного друг от друга социального опыта. В итоге, помимо представителей высшего петербургского света, к Валуеву приходили художники, литераторы, ученые, священнослужители разных
конфессий, мировые посредники, уездные предводители дворянства, губернаторы1. Впоследствии такого рода собрания становились
все более распространенным явлением: это салоны К.К. Арсеньева,
К.Ф. Головина, Е.В. Богданович2 и др.
Валуев собирал у себя как раз «средний класс» или тех, кого потом будут именовать интеллигенцией. Само появление этого термина многое говорит о российской общественности. Речь идет об интеллектуальном классе, для которого не было никакого очевидного
социального маркера. Этот термин был столь же неопределенен
в XIX в., как и сейчас. Это даже заставляет усомниться, что речь идет
о термине.
1.2. Читающая публика
«Говоря о русской интеллигенции, мы имеем дело с единственным, неповторимым явлением истории. Неповторима не только
“русская”, но и вообще “интеллигенция”. Как известно, это слово, то
есть понятие, обозначаемое им, существует лишь в нашем языке»3.
Вряд ли кто-нибудь станет спорить с Г.П. Федотовым по этому поводу4. Осталось лишь определиться с понятием, дав ему хотя бы
приблизительную дефиницию. По утверждению энциклопедического словаря Граната, интеллигенция – «слово, пущенное в оборот
1
[Валуев П.А.] Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел: в 2 т. М., 1961.
Т. 1. С. 328.
2
Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в цар-
ствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 279.
3
Федотов Г.П. Избр. труды. М., 2010. С. 55.
4
Сдвижков Д.А. Сравнивать несравнимое: общее и особенное в понятиях «образованного человека» // Интеллигенция в истории: образованный человек в представлениях и социальной действительности. М., 2001. С. 53.
16
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
в одном из романов [П.Д.] Бобрыкина и, несмотря на свою грамматическую неуклюжесть и логическую расплывчатость, прочно
укоренившееся в нашем словесном обиходе»1. Нередко под интеллигенцией подразумевается совокупность социальных групп, занятых интеллектуальным трудом2. Эта точка зрения все чаще находит
своих критиков. Действительно формальный подход к этому вопросу скорее «сбивает прицел». И.С. Розенталь, многие годы занимавшийся историей интеллигенции, подразумевал под ней прежде
всего «термин, получивший распространение в России с 1860-х гг.
и обозначавший особую социокультурную общность, внесословное,
свободно сложившееся средоточие лиц умственного и творческого
труда»3. Споры об интеллигенции идут давно и, видимо, никогда не
кончатся4. Удобное, привычное слово было таковым и сто лет назад. И тогда, и сейчас речь идет о живом понятии, со своей судьбой,
с множеством коннотаций, порой очень далеких по значению. Едва
ли в этом случае оправдано спорить о смысле слов. «Игра в бисер» –
в чем-то интересная, но безнадежно бесконечная игра. Важнее
другое: активная часть образованного меньшинства – несомненно
ключевая сила в общественном движении России второй половины
XIX – XX в. Это политическое, интеллектуальное, культурное, но
в то же время (а может быть, даже в первую очередь) социальное
явление, соответственно, имевшее более или менее отчетливое социальное измерение.
Как уже отмечалось, общество XIX – начала XX в. не отождествляло себя с народом5. Как раз последний был привычным объектом
рефлексии «общественности», приученной говорить от имени «без-
1
Энциклопедический словарь Товарищества «Бр. А. и И. Гранат и Ко». Т. 22. С. 60.
Еще в 1881 г. Н.К. Михайловский сетовал на «нескладность» и «неуклюжесть» понятия «интеллигенция» [Колоницкий Б.И. Идентификация российской интеллигенции
и интеллигентофобия (конец XIX – начало XX в.) // Интеллигенция в истории: образованный человек в представлениях и социальной действительности. М., 2001. С. 152].
2
См.: Лейкина-Свирская В.Р. Русская интеллигенция в 1900–1917 годах. М.,
1981; Знаменский О.Н. Интеллигенция накануне Великого Октября (февраль–октябрь 1917). Л., 1988. С. 8–9; Балзер Х.Д. Интеллигентные профессии и интеллигентыпрофессионалы // Из истории русской интеллигенции. СПб., 2003. С. 301–231.
3
Розенталь И.С. Интеллигенция // Российский либерализм середины XVIII –
начала XX в.: Энциклопедия. М., 2010. С. 369.
4
Шерер Ю. Русская дореволюционная интеллигенция в западной историографии // Интеллигенция в истории: образованный человек в представлениях и социальной действительности. М., 2001. С. 9–30; Березовая Л.Г. Интеллигенция // Россия
в 1905–1907 гг.: Энциклопедия. М., 2016. С. 321–323.
5
Понятия «общество» и «интеллигенция» выступают практически как синонимы
в это время (Малинова О.Ю. Общество, публика, общественность в России середи-
Глава 1. Формы коммуникации 17
молвного большинства». Принадлежность к обществу обусловливалась той или иной степенью вовлеченности в процесс осмысления
общих проблем, стоявших перед государством и социумом. В этом
отношении общественная мысль – необходимый атрибут общества
(а следовательно, и интеллигенции), созидавшего смыслы и так или
иначе транслировавшего их. Исходя из этого, наименьшее требование к представителю общественности – это грамотность, не слишком
распространенная в России XIX столетия. По сведениям за 1867–
1868 гг., грамотных среди рекрутов было 9–10 % (в Московской губернии около 20 %)1. К 1879 г. грамотных в Петербурге было более
55 % (62 % мужчин и 46,4 % женщин)2. Всего же в стране их было
едва ли более 6 %3. К концу века грамотных в России – более 21 %.
Однако не все умевшие читать и писать могли быть однозначно приписаны к обществу, хотя бы потому, что «грамотными» были и выпускники университетов, и едва умевшие подписываться «сельские
обыватели». Изучая общество в России, вероятно, следует учитывать
и другие критерии, помимо наличия элементарного образования: например, род деятельности. К 1881 г. В Петербурге 5,2 % населения
столицы так или иначе получало доход на государственной службе,
а 5,2 % принадлежало к свободным профессиям4. В совокупности
это составляет около 11 % (столичного населения), которых едва ли
можно однозначно приписать «обществу»: неизвестно, все ли они
были вовлечены в коммуникативный процесс, в результате которого
и формировалась общественная мысль, а следовательно, и смыслы,
получавшие широкое распространение среди читающей публики.
К обществу можно с уверенностью причислить представителей «свободных профессий», т. е. 3296 человек на всю Россию к 1897 г.5 Эту
цифру можно увеличить за счет 15 237 художников, актеров, музыкантов, 16 742 врачей, 4639 инженеров6, 12 174 юристов на частной
службе и, наконец, 103 760 человек, состоявших на земской, городской и сословной службе7. По оценке И.С. Розенталя, в начале XX в.
ны XIX – начала XX века: Отражение в понятиях практик публичной коммуникации
и общественной самодеятельности. Т. 1. С. 447–462).
1
Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.): Статистические очер-
ки. М., 1956. С. 287.
2
Там же. С. 295.
3
Там же. С. 289.
4
Там же. С. 324.
5
Рубакин Н.А. Россия в цифрах. СПб., 1912. С. 89.
6
Там же. С. 90.
7
Там же. С. 98.
18
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
численность интеллигенции составляла 1,5 млн человек1, и все же
даже эта статистика не будет полной.
Можно попытаться «демаркировать» общество, отталкиваясь от
его вероятного круга чтения. Очевидно, что в первую очередь речь
должна идти о «толстых журналах», которые неизменно претендовали быть глашатаями «общественной мысли»2. Наиболее востребованные периодические издания 1830–1840-х гг. имели не самый
широкий круг читателей. Так, «Библиотека для чтения» издавалась
тиражом до 7 тыс. экз., «Отечественные записки» (в 1840 г.) – до
4 тыс., «Современник» (в 1848 г.) – до 3,1 тыс. Тираж наиболее читаемой газеты «Московские ведомости» колебался от 6 тыс. до 9 тыс.
экз.3 Со временем тиражи росли. Так, в 1890-е гг. средний тираж «толстого журнала» колебался между 3 тыс. и 5 тыс. экз., тираж «тонкого
журнала» достигал 50 тыс., газеты – 25 тыс.4 Согласно оценке редакции журнала «Современный мир», один экземпляр толстого журнала читали 8 человек, если же он хранился в библиотеке – 30. Круг
читателей популярного журнала с тиражом 15 тыс. экз. приближался
к 200 тыс. человек5. По расчетам А.И. Рейтблата, к концу XIX в. читательская аудитория в России в совокупности составляла 8–9 млн
человек (т. е. приблизительно 6–7 % населения страны)6.
Можно ли считать всякого читающего представителем общественности? Не зависит ли это от того, что он читает? Несомненный
факт – публика прежде всего предпочитала периодические издания.
Они составляли не менее трети печатной продукции, которую заказывали в библиотеках губернских городов России7.
1
Розенталь И.С. Интеллигенция // Российский либерализм середины XVIII –
начала XX вв.: Энциклопедия. М., 2010. С. 371.
2
Рейтблат А.И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социоло-
гии русской литературы. М., 2009. С. 39–40.
3
Очерки русской культуры XIX века. М., 2001. Т. 3. С. 451.
4
Там же. С. 468–469.
5
Рейтблат А.И. Указ. соч. С. 48.
6
Там же. С. 25.
7
Рубакин Н.А. Этюды о читающей публике. Факты, цифры и наблюдения. СПб.,
1895. С. 107. Российское общественное движение разворачивалось за рубежом. Речь
идет о сравнительно малочисленной, но активной и влиятельной российской эмиграции. В связи с этим обычно вспоминается лондонский круг А.И. Герцена. Вместе с тем,
книги на русском публиковались в Париже, Берлине, Лейпциге и многих немецких
городах (Россия под надзором. Отчеты III отделения, 1827–1869. М., 2006. С. 473).
Характерно, что, по сведениям Третьего отделения, герценовские издания преимущественно циркулировали в Санкт-Петербурге и Москве. В Западном крае о них просто
не знали (Там же. С. 474).
Глава 1. Формы коммуникации 19
Таблица 1
Распределение библиотечных требований по категориям литературы
Название библиотеки Процент от выдачи
Беллетристика Научная
литература
Воронежская (1891) 35,6 2,3 55,1
Астраханская (1892) 38,2 8,1 52,5
Самарская (1892) 48,2 11,3 35,5
Нижегородская (1892) 47,2 11,2 34
Херсонская (1892) 47 6,1 36
Екатеринославская (1891) 59,1 1,6 31,8
Житомирская (1890) 53,6 14,4 32,2
Шадринская (1888–1889) 30,9 6 32,4
Рубакин Н.А. Этюды о читающей публике. Факты, цифры и наблюдения. СПб.,
1895. С. 107.
Периодика
В частных библиотеках беллетристику заказывали 62 % читателей, научные издания – 1,6 %1. Таким образом, общество преимущественно читало беллетристику и периодику (ради все той же
беллетристики). Как и полвека назад, литераторы владели умами
читающей публики. Научные книги были чрезвычайно мало востребованы. Тем не менее, если ограничиться лишь этим кругом литературы и выделить наиболее популярных авторов, то этот список будет
весьма примечателен. Первым в этом рейтинге стоял В.Г. Белинский.
Он заметно опережал всех остальных (его книги в 1891–1892 гг. заказывали более 175 раз). Белинскому уступали Н.И. Костомаров,
Н.К. Михайловский, С.М. Соловьев (их работы заказывали более
100 раз). Более 50 раз заказывали книги Г. Вебера, Н.М. Карамзина,
2
В.И. Семевского, Г. Спенсера, А. Шопенгауэра и др.
Таким образом,
книги по истории и философии пользовались сравнительно высокой
популярностью среди посетителей библиотек.
Это общая картина. Среди отдельных категорий читателей ситуация разительно отличалась. Студенты в первую очередь читали
книги по медицине и ветеринарии (3278 требований), беллетристику (3277), литературу по юридическим и политическим наукам (1905). Чиновники заказывали беллетристику (203), книги
1
Рубакин Н.А. Этюды о читающей публике. Факты, цифры и наблюдения.
С. 107.
2
Там же. С. 116.
20
Общественная мысль России с древнейших времен до середины XX в. Т. 3.
по юридическим наукам (77). Военные читали периодические издания (46), книги по истории (40), беллетристику (32), работы по
медицине (31), по юридическим и социальным наукам (28). Лица
свободных профессий – по медицине (398), беллетристику (263), по
юридическим и политическим наукам (229). Среди торговцев ситуация была другой. Они заказывали беллетристику (198), книги по
медицине (51), периодические издания (43)1. Если даже отнести все
эти категории читателей к общественности, следует признать: она
была очень разной.
Ее объединяла не общность текстов, а в первую очередь социальных практик. К концу XIX в. новые формы политической кооперации приобрели иные масштабы. Само общество быстро менялось.
Поразительно ускорялись потоки информации. Возникали новые
формы общественной самодеятельности. За 10 лет значительно
увеличилось число лиц «интеллигентных профессий»2, количество периодических изданий, выпускаемых в России, почти удвоилось (в 1882 г. – 554 периодических издания, в 1888 г. – 637; далее
рост становится более стремительным: в 1895 г. – уже 841 издание,
в 1900 г. – 10023). Столь же быстро росло число общественных организаций. Об этом свидетельствует количество отложившихся во
втором делопроизводстве Департамента полиции дел об открытии
новых обществ: за 1890 г. насчитывается 182 дела, в 1891 г. таких
дел уже 218, в 1892 г. – 260, в 1893 г. – 318, в 1895 г. – 374, в 1896 г. –
4754. И в дальнейшем имел место рост численности общественных
объединений и союзов. Только в 1906–1909 гг. возникло около
4800 подобных организаций5.
1
Рубакин Н.А. Этюды о читающей публике. Факты, цифры и наблюдения.
С. 122–123.
2
Пирумова Н.М. Земская интеллигенция и ее роль в общественной борьбе. М.,
1986. С. 118.
3
Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века.
М., 1971. С. 216.
4
Степанский А.Д. Самодержавие и общественные организации России на рубеже
XIX–XX вв. М., 1980. С. 27. См. также: Розенталь И.С. «И вот общественное мненье!»
Клубы в истории российской общественности. Конец XVIII – начало XX в. М., 2007.
С. 192–215.
5
Хоффман Ш.Л. Социальное общение и демократия. Ассоциации и гражданское
общество в транснациональной перспективе. М., 2017. С. 99. Впрочем, масштабы этого явления станут понятнее, если упомянуть, что в Австрии (Цислейтании) в 1900 г.
было 59 800 общественных ассоциаций, в 1910 г. – 103 700 (Там же. С. 91). См. также:
Туманова А.С. Общественные организации // Россия в 1905–1907 гг.: Энциклопедия.
М., 2016. С. 632–640.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]