Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 341
народное избрание становятся главным условием законного занятия
престола.
Исследователь мифологии Смуты Д. Антонов справедливо отмечает, что это не два разных пути – «речь идет об одном феномене»1.
Однако это утверждение требует разъяснение: в рамках средневековых представлений богоизбранность стоит неизмеримо выше избрания/моления. Последнее – область «земного». Оно, если правильно,
не более чем выражение божественной воли, реализация сакрального предназначения: Михаилу Федоровичу уже «в чреве матери»
была уготована царская судьба, а династии – богоустановленность.
Но «земное» всегда материально. Это значит, что избрание должно
ярко проявиться, отметиться, стать вещественно-осязаемым. Вот отчего выборные продолжают в 1613–1615 гг. ставить свои подписи на
обороте Утверженной грамоты Михаила Федоровича, над текстом
которой, кстати сказать, продолжалась редакторская работа2. Неважно, что сам избирательный собор давно закончился3. Для общественных представлений важным оставались письменные свидетельства единомыслия и единодушия. Такое понимание диктовала
модель праведного поведения и формировало стиль фиксации. Когда
собравшимся перед Лобным местом людям объявляют об избрании
Михаила Романова, народ приветствует решение криками: «Яко от
единых уст вси возопишя».
Сама процедура избрания и присяги подданных новому государю с каждым разом воспроизводила и дополняла прежние сценарии.
В 1598 г. Годунов перенес клятву подданных в пространство церкви, придав тем самым этому акту еще более сакральный характер.
В 1613 г. при венчании первого Романова был заимствован чин венчания Федора Ивановича. Сделано это было из-за стремления подчеркнуть связь с угасшей династией. Утверженная грамота 1613 г.
повторяла избирательную грамоту Годунова 1598 г., уже тогда «обустроенную» всеми возможными аргументами в пользу первого соискателя престола эпохи Смуты. Но процедура была дополнена
1
Антонов Д.И. Смута в культуре средневековой Руси. М., 2009. С. 144.
2
Белокуров С.А. Утверженная грамота: Об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. С. 14. Ср.: Павлов А.П. Думные и комнатные
люди царя Михаила Романова: просопографическое исследование. Т. 1. СПб., 2018.
С. 132–133.
3
«А уложена бысть и написана сия утверженная грамота за руками и за печатми
великого государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии самодержца в царствующем Москве в первое лето царства его, от созданию миру 7121-го,
индикта 11-го, месяца маия в день» (Белокуров С.А. Утверженная грамота: Об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. С. 73–74).
342
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
известными новшествами, которые должны были подчеркнуть безусловную легитимность происходящего, «как при прежних великих
государях бывало». Здесь и правильное волеизлияние всей земли,
и трехдневный пост в канун избрания, и всенародное покаяние, к которому прибег в свое время Василий Шуйский. Обыгрывалась характерная для общественных стереотипов идея коллективного спасения
как единственно возможного в Богохранимом православном царстве,
на престол которого восходил Романов.
Примечательно, что все столь тщательно подобранные аргументы
в пользу избрания Бориса Годунова померкли перед явлением «природного царя» – первого самозванца, богоизбранность которого признавалась бесспорной в силу рождения. В сознании современников
эта связь была столь очевидной, что главным для самозванца было
убедить всех в своем царственном происхождении, тогда как его оппонентам – в его самозванстве.
Хорошо известно, какой удар нанесла Борису Годунову череда
неурожаев и мора 1601–1603 гг. Произошедшие бедствия были осмыслены современниками как «Божие прогневление» за избрание
«ложного царя»1. «Нищелюбство» Бориса вместе с титаническими
усилиями смягчить последствия голода и мора не были оценены по
достоинству2. Годунов был признан главным виновником бедствий,
ниспосланных на русский народ за избрание «похитителя царства»,
который поднял руку на законного наследника, царевича Дмитрия.
Крушение Бориса Годунова и его династии объясняется стечением целого ряда обстоятельств, начиная неожиданной смертью самого царя и кончая кризисом легитимности его власти. Трудно сказать,
удалось бы Годунову преодолеть этот кризис, отпусти ему судьба еще
немного времени. Во всяком случае, незадолго до кончины в борьбе
с самозванцем наметился перелом: войско Лжедмитрия потерпели
поражение под Добрыничами. Но со смертью Бориса тотальное предательство сразу сделало положение его наследника Федора Борисовича безнадежным. В мае 1605 г. царское войско вместе с воеводами
передалось на сторону «вора и ростриги». Впервые произошло то, что
позднее, после умножения подобных случаев, в одной из повестей
Смуты было определено как «наши злодеи… своими душами пали»3.
Монархическое сознание в этом случае оказалось крайне удобным
«механизмом», заглушавшим любые уколы совести: ратные люди
1
Новый летописец // Хроники Смутного времени. История России и дома Рома-
новых в мемуарах современников XVII–XX вв. М., 1998. С. 292.
2
Козляков В.Н. Смута в России: XVII век. М., 2007. С. 60–73.
3
Новая повесть о преславном Российском царстве / подг. текста, пер. и коммент.
Н.Ф. Дробленковой // БЛДР. Т. 14. С. 157.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 343
спешили «передаться» к «природному царю», оставляя царя «ложного». Сакральный характер власти превращал измену в богоугодное
дело.
Возвращение первого самозванца произошло подчеркнуто традиционно, как явление на престол «прирожденного государя». Не
случайно еще до въезда в столицу самозванец в своей грамоте напоминал москвичам об их прежней крестоцеловальной записи царю
Ивану Грозному и «нам, чадом его». В своем послании Лжедмитрий,
в соответствии с укоренившимся в общественном сознании образе
идеального монарха, представал перед своими провинившимися подданными в образе грозного и одновременно милостивого царя, царяизбавителя от неправедно воцарившегося Бориса Годунова. «На вас
нашего гневу и опалы не держим, потому что есте учинилися неведомостию и бояся казни», – объявлено было думным и московским
чинам, воеводам и служилым людям, еще недавно воевавшим с отрядами самозванца. Заканчивалась грамота призывом повиниться
и прислать челобитчиков от всех групп населения и чинов и обещанием «всех вас пожалуем»1.
24 июля 1605 г. первый самозванец венчался на царство. В церемонию было внесено новшество: в Успенском соборе патриарх Игнатий
возложил на самозванца не шапку Мономаха, а заказанную Борисом
Годуновым в Вене корону, похожую на императорскую. Венчание
императорской короной свидетельствовало о политической и культурной ориентации самозванца на Запад2. Самоуверенному Отрепьеву хватило месяца, чтобы начать отступать от своей показной
приверженности к старорусскому укладу. Впрочем, шапка Мономаха во время венчания также не осталась без дела: после церемонии
в Успенском соборе Лжедмитрий отправился в Архангельский собор
поклониться могилам предков. Здесь на него и была возложена греком Арсением Елассонским, архиепископом архангельским, шапка
Мономаха3. Место и венец должны были подчеркнуть династическую преемственность. Таким образом, обряд венчания, по замечанию Б.А. Успенского, дублировался и включал «имперский» и «традиционный, царский» варианты4.
1
ААЭ. Т. 2. СПб., 1836. № 34. С. 89–91.
2
Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма власти в России: Византийская мо-
дель и ее русское переосмысление. М., 1998. С. 140.
3
Арсений Елассонский. Мемуары из русской истории // Хроники Смутного вре-
мени: История России и дома Романовых в мемуарах современников XVII–XX вв. М.,
1998. С. 179.
4
Успенский Б.А. Царь и патриарх. С. 140–141; Козляков В.Н. Смута в России.
С. 134.
344
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Титул императора нужен был Лжедмитрию I прежде всего в общении с Сигизмундом III. Как известно, польские короли отказывали русским правителям в признании царского титула и упорно
именовали их в официальных документах великими князьями. Сигизмунд III не стал исключением, сделав спор предметом торга.
Между тем новое титулование должно было привнести изменения во
внешнеполитическую доктрину Русского государства. Теорию «Москва – Третий Рим» предстояло коррелировать с учетом имперских
амбиций московского суверена, вознамерившегося возглавить борьбу всех христианских государей против Османской империи. Показательно, что папский престол, не оставлявший надежду на унию
при посредничестве самозванца, признал его новый титул1. Однако
самозванец не успел внести серьезные коррективы во внешнеполитическую доктрину, точнее, предпочел начать с шагов практических –
с подготовки войны с Турцией и Крымом2.
Но у притязания самозванца на императорский титул был еще
и внутриполитический подтекст, вошедший в противоречие с русской политической традицией, для которой был характерен иной
взгляд на иерархию титулов3. В России титул «царь» стоял неизмеримо выше титула «цезарь», поскольку содержал глубокий сакральный смысл. Француз Маржерет в своих записках отмечал, что для
русских «имя “царь” наиболее древнее», и «по их словам, этим именем Богу некогда было угодно удостоить Давида, Соломона и других,
правивших домом Иуды и Израиля, и что слова “цисарь” и “кроль”
суть всего лишь человеческое измышление»4. Новое титулование,
присвоенное Лжедмитрием, в результате осмысливалось не просто
как несвойственное «природному государю», но как свидетельство
его самозванства.
С правлением первого самозванца связан эпизод, позволяющий
судить об отношении русских людей из окружения «царя Дмитрия»
к тем доказательствам, которые возвели самозванца на престол, –
наследственный характер власти «природного царя» и его законное
предназначение, определенное рождением. Конрад Буссов, автор одного из самых интересных сочинений о Смуте, повествует о том, что,
1
Лаврентьев А.В. Царевич – царь – цесарь. СПб., 2001. С. 18.
2
Флоря Б.Н. Османская империя, Крым и страны Восточной Европы в конце XVI – начале XVII в. // Османская империя и страны Центральной, Восточной
и Юго-Восточной Европы в XVII в. М., 1998. С. 48–53; Козляков В.Н. Лжедмитрий I.
М., 2009. С. 168–173.
3
Лаврентьев А.В. Царевич – царь – цесарь. С. 19.
4
Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 122–123.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 345
будучи в гостях у боярина Петра Федоровича Басманова, попросил
его «открыть доверительно правду» о государе: «прирожденный ли
он наследник или нет?»1 Басманов, едва ли не самый близкий к самозванцу человек («верный рыцарь», как его величал Буссов)2, на вопрос ответил: «Вы, немцы, имеете в нем отца и брата. Он вас любит
и возвысил вас более, чем кто-либо из прежних царей, и я знаю, что
вы верны ему. Молитесь за него, чтобы Бог его сохранил, я тоже это
буду делать вместе с вами. Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича,
все же он теперь наш государь. Мы его приняли и ему присягнули,
и лучшего государя на Руси мы никогда не найдем»3.
В ответе Басманова поражает его политический прагматизм. Реальность (позиция Басманова) и наличие неотъемлемых прав «природного государя» (то, что обязательно должно присутствовать
в идеологии) здесь не стыкуются. В ответе Басманова нет даже намека на «сакральный трепет». Один расчет и полное равнодушие
к «природности» претендента на трон. Это совершенно не совпадало
ни с официальной доктриной, ни с народным, средневеково-мистическим восприятием истинного государя. Очевидно, что общественнополитическое сознание простого народа и элиты России значительно
расходились: политическая конъюнктура побуждала верхи поступать
утилитарно, исходя из узкокорыстных интересов, тогда как официальная религиозно-политическая доктрина выстраивала сакральный
образ носителя власти. Парадокс заключается в том, что в конечном
счете без идеологического соответствия народным представлениям
о «природном» государе претендент на престол не мог усидеть на
нем, какой бы ни была изощренной и «испорченной» в своих взглядах и действиях элита.
С падением Лжедмитрия в мае 1606 г. открылась новая страница в истории Смуты, связанная с ограничением власти самодержца. «Почин» принадлежит «боярскому царю» Василию Шуйскому,
вдохновителю заговора против первого самозванца. Напомним ход
событий. После гибели Отрепьева 19 мая 1606 г. Василий Шуйский
1
Буссов К. Московская хроника 1584–1613. М.; Л., 1961. С. 80.
2
П. Басманов отличился при обороне Новгород-Северского, который был осажден армией первого самозванца. В ситуации, когда многие воеводы распахивали ворота
перед «царевичем», «крепкостояние» Басманова высоко оценил царь Борис. Басманов
был возвышен. Это, однако, не помешало ему в мае 1605 г. изменить Федору Годунову
и перейти с войском на сторону Лжедмитрия, что окончательно предопределило судьбу династии Годуновых. Басманов вошел в круг самых доверенных лиц царя «Дмитрия
Ивановича». Он погиб во время заговора Василия Шуйского, защищая самозванца от
толпы мятежников.
3
Буссов К. Московская хроника 1584–1613. С. 80.
346
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
был «выкрикнут» перед народом в цари на Красной площади. Таким
образом, вместо «полноценного» Земского собора заговорщики обошлись его видимостью. Надо заметить, что строго очерченного в правовом поле представления о том, что следует считать «правильным
собором», не было. Лишь позднее, в силу возрастания значимости
соборов, современники Смуты стали больше обращать внимание на
состав его участников, имея в виду не столько количество, сколько
полноту представительства от разных сословий и чинов. По крайней
мере, правомочность соборов подобного состава не оспаривалась. Но
и полноты собора было мало для признания легитимности его решений. Борис Годунов был избран «людьми всей земли», но без божественной санкции. Лишь Земский собор 1612 г. – во всех отношениях
собор законный, поскольку первый Романов не просто был избран
всем «миром» (что все же не главное), но был «вознесен» к престолу
самим Богом1.
По избрании Василий Иванович отправился в Успенский собор,
где «поволил» целовать крест «на том, что мне, великому государю,
всякого человека, не осудя истинным судом з бояры своими, смерти
не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братьи их, и у жен, и детей
не отъимати, будет которые с ними в мысли не были; также и у гостей,
и у торговых и черных людей… Да доводов ложных, мне, великому
государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко... чтоб
в том православное христианство безвинно не гибли…»2.
Инициатива Шуйского, означавшая ограничение самодержавной
власти, встретила сопротивление боярства, поскольку такого «искони веков в Московском государстве не важивалось». То была реакция на обязательство Шуйского, поцеловавшего «крест всей земле…
ни над кем ничего не делати без собору, никакого дурна»3. Нельзя не
отметить, что идея «всей земли» к 1606 г. уже прочно вошла в политическое сознание современников. При этом «вся земля» была неразрывно связана с Земским собором, выразителем ее воли. Возможно,
в новации Шуйского эта связь проявлялась в том, что клятвоцелование «всей земли» приравнивалось к Земскому собору. Таким образом, избрание «малыми людьми»4 получало своеобразное оправдание
1
Тимофеев И. Временник Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 67, 113, 153.
2
Общественная мысль России в XVI–XVII вв. Т. 1: Великая Смута. М., 2010.
С. 293 (далее Великая Смута). Другие публикации: ААЭ. Т. 2. № 44. С. 101–103; СГГД.
Т. 2. № 141. С. 299–300; Иное сказание // Сокровища древнерусской литературы: Русское историческое повествование XVI–XVII вв. М., 1984. С. 68.
3
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 35.
4
Обвинения в незаконном захвате престола сопровождали Василия Шуйского
чуть ли не с момента начала царствования и, естественно, после низложения и смерти.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 347
и необходимую легитимность. Впрочем, В.О. Ключевский в самой
клятве «всей земле» усмотрел иное: стремление Василия Шуйского
избавиться от боярской опеки, стать не боярским, а «земским», всей
земли царем1.
Показательно, как Шуйский обосновывал свое восшествие на
престол. В разосланных грамотах о воцарении нового государя объявлялось, что сел Шуйский на трон «Божиею милостию… щедротами и человеколюбием славимого Бога, и за молением освященного
собора, и по челобитию и прошению всего православного христианства». Право Шуйского было также обосновано напоминанием о его
принадлежность к роду Рюрика: «Учинилися есмя на отчине прародителе наших, на Росийском государьстве царем… его же дарова Бог
прародителю нашему Рюрику, иже бе от римского кесаря, и потом
многими леты и до прародителя нашего великаго князя Александра
Ярославича Невскаго на сем Росийском государьстве быша прародители мои, и по сем на Суздальской уезд розделишась, не отнятием
и не от неволи, но по родству, яко же обыкли болшая братья на болшая места седати»2.
В обосновании прав Шуйского присутствуют все аргументы,
которые по представлениям того времени были убедительны и самодостаточны. Правда, преемственность к прежней царствующей
династии – московской ветви Рюриковичей – «заменена» принадлежностью к роду Рюриковичей и напоминанием об исконном праве
Рюриковичей обладать русскими столами3. Новация же Шуйского –
в «записи целовальной, по которой сам царь целовал крест».
Запись декларирует цели царствования, «чтобы православное
христианство было нашим царским доброопасным правительством
и в тишине, и в покои, и во благоденствии»4. Залог успеха – в функционировании судебной власти в границах, очерченных самим го-
Избран он был «малыми некими» (Авраамий Палицын), «спешно председ» (Иван Тимофеев), без совета «со всею землею» (Новый летописец). О том же свидетельствуют
и иностранные известия: Шуйский был избран «без ведома и согласия земского собора, одной только волею жителей Москвы» (цит. по: Козляков В.Н. Василий Шуйский.
М., 2007. С. 97).
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 36.
2
Великая Смута. С. 293; Иное сказание. С. 68.
3
Из этого, конечно, не следует, что Шуйский игнорировал устоявшиеся династические стереотипы. Будучи человеком своего времени, новый государь обещал «держати московское государство по тому же, как прародители наши великие государи
российские цари, а вас хотим жаловать и любити свыше прежнего».
4
Великая Смута. С. 293. Идеал «тишины, покоя и благоденствия», который будет
в последующем декларироваться и провозглашаться во многих источниках XVII в.,
восходит к «Степенной книге».
348
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
сударем. Царские обязательства были адресованы ко всем слоям
населения («крест всем православным христианом»). Всем был гарантирован справедливый царский суд с участием Боярской думы,
с правообоснованным приговором, когда за преступление отвечает
только виновник. Родственники, не знавшие о преступном замысле
и не причастные к преступлению, от наказания освобождались.
Обязательства Шуйским были даны добровольно («а поволил»).
Правда, самодержавная форма правления означала, что самодержец
волен, дав обязательство, в любой момент его взять назад. Однако на
этот раз царь закреплял обязательство присягой. Это должно было
быть воспринято как гарантия соблюдения очерченных приделов
власти – нарушение клятвоцелования было погибельно для души
присягавшего.
Клятвоцеловальная запись Шуйского издавна была предметом
острых споров историков. В.О. Ключевский писал, что «объявленные условия подкрестной записи существенно изменяли характер
верховной власти». Но он же, исходя из анализа последующего четырехлетнего правления Шуйского, отмечал, что запись так и осталась политической декларацией1. С.Ф. Платонов не увидел в записи
«ничего такого, что по существу ограничивало бы его (Шуйского)
власть». Историк подчеркнул отсутствие юридических обязательств,
без которых клятва превращалась лишь в «политический договор»
с боярами2. Расхождение в оценках сохраняется до настоящего времени. В исследованиях последних десятилетий историки увидели
в подобных актах реальную альтернативу самодержавному вектору
движения: здесь развилка, редкая возможность поворота к «правовому» сценарию развития русской истории3. Еще одна близкая оценка:
изменение правового статуса царской власти Шуйским рассматривается как кардинальная политическая реформа «в духе европеизации
государственного строя России»4.
Перед нами нет задачи дать историографический обзор этой проблемы. Напомним лишь о трактовке, которой придерживаются большинство историков при оценке этого документа. Запись с точки зрения тогдашней политической практики действительно уникальна.
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 34, 36.
2
Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–
XVII вв. М., 1937. С. 227–230.
3
Кобрин В.Б. Смутное время – утраченные возможности // История Отечества:
люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала XX в. М., 1991.
4
Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV–XVII веках. М.,
2012. С. 399–401.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 349
И хотя в наставлениях первостоятелей во время венчания упоминались об обязанности монарха блюсти божественные заповеди, заботиться о подданных и творить правый суд, до клятвоцелования дело
не доходило. Это противоречило привычному восприятию ничем не
ограниченной, кроме божественных установлений, царской власти.
Причем придел ограничений, по крайней мере в исполнении Ивана
Грозного, определялся самим монархом, у которого и в мыслях не
было клясться своим «холопам». Этим вопиющим отступлением от
привычной мифологемы власти можно, по-видимому, объяснить выступление против почина Шуйского думных чинов. Сам этот протест
в литературе интерпретируется по-разному: и как боярская интрига
с желанием угодить новому государю, и как проявление традиционного восприятия власти самодержца, которая не может быть ограничена подданными.
Д.И. Антонов обращает внимание еще на одно обстоятельство,
связанное с восприятием поступка Шуйского. Вызвано оно двойственным отношением к клятве в средневековье: клятва в Евангелии трактуется как грех, поскольку люди не властны над будущим
и должны уповать на Бога, а не кляться в чем-то1. Именно с этой позиции обрушивается уже задним числом на Шуйского И. Хворостинин, обвиняя его в том, что «клятву возводит на главу свою, никто же
от человек того от него требуя; но самоволне клятве издався, властолюбец сый, а не боголюбец. Точию хотя прославитися на земли, а не
на небеси»2.
В поступке Шуйского большинство историков видят рефлексию
на опричные времена Ивана Грозного: осознания им того, что поддержку высших слоев общества можно завоевать, лишь даруя ей
гарантии, то есть накладывая на себя определенные, публично продекларированные обязательства. Очевидно, что в политическом сознании аристократии всегда присутствовали подобные ожидания.
Достаточно напомнить об обвинениях, прозвучавших в произведениях Андрея Курбского. Шуйский, еще совсем недавно пребывавший
сам в чине боярина, не просто был в курсе подобных настроений: он,
должно быть, проникся ими настолько, что не стал считаться с уговорами боярства. Клятва, ставшая политической сделкой с боярством,
должна была привлечь на его сторону тех, кто ближе всего стоял
к власти.
1
Антонов Д.И. Цари и самозванцы: Борьба идей в России Смутного времени. М.,
2019. С. 38–42.
2
Хворостинин И.А. Словеса дней, и царей, и святителей московских / подг. текста
и коммент. Е.П. Семеновой, пер. Д.М. Буланина // БЛДР. Т. 14. С. 626.
350
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Какова была реакция на поступок Шуйского?
Любопытную картину общественных настроений можно найти
в тексте «Иного сказания», неизвестный автор которого был сторонником царя Василия. В части, озаглавленной «О сонмище мятежников на царя Василия», он повествует о неудачной попытке низложения Шуйского в феврале 1610 г.1 Протестующие ставят под сомнение
законность избрания Шуйского и его право оставаться царем. Заговорщики, собрав народ на Лобном месте, пытаются повести его за собой, настаивая, что «царь наш, князь Василий Шуйский, согласився
с потаковники своими и сел на Московское государство силно…», то
есть без выбора и согласия «всей землей», из-за чего «кровь проливается многая»2. Обращает внимание отсутствие всякого упоминания
о клятвоцеловании Шуйского.
Сторонники Шуйского, предотвратившие его падение, выступают в «Ином сказании» от имени народа («мнози от народа»). Вот
их аргументы: «Государь наш, царь и великий князь Василий Иванович всея Русии сел на Московское государство не силно; выбрали
его быти царем болшие бояре и вы, дворяне и все служилые люди…»
Примечательно, что автор «Иного сказания» задается вопросом
о праве низвергнуть венчанного царя, то есть допускает подобную
церемонию. Однако это должно произойти законно: надо собрать на
«совет» «болших бояр да и всяких чинов людей». Перед нами обращение к Земскому собору – «совету», которому таким образом делегируется право не только избрания, но и лишения правящего монарха
шапки Мономаха3.
Отповедь «мнози народа» в «Ином сказании» не останавливает заговорщиков. Они вламываются во дворец, где сталкиваются с Шуйским: «Что придосте ко мне с шумом гласа нелепого, о людие? Аще
убите мя хощете, готов есмь умерети; аще ли от престола и царства мя
изгоните, то не имате сего учинити, дондеже снидутся все болшие бояре и всех чинов люди, да и аз с ними; и как вся земля совет положит,
так и аз готов по тому совету творити»4. Таким образом, и Шуйский
1
«Иное сказание» относит это событие к 17 февралю 1610 г. В литературе встречается мнение, что речь, скорее всего, идет о выступлении против Шуйского в феврале 1609 г. Вообще, с 1609 г. последовала череда протестов против Шуйского, к которым оказались причастны самые различные представители служилых людей, среди
них числились верейский выборный, дворянин князь Р. Гагарин, московский дворянин Т. Грязной, рязанец Г. Сунбулов (см. подробнее: Козляков В.Н. Смута в России.
С. 254–257, примеч. 149).
2
Иное сказание. С. 73.
3
Там же. С. 73.
4
Там же. С. 73–74.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]