Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 351
в изложении автора признает право «изгнания из царства», если это
будет угодно «всей земле». В данном случае не столь существенно,
насколько повесть точна в изложении событий. Важно, что она неоднократно обращается к теме Земского собора.
Тема «всей земли» звучит в рассказе об очередной, и на этот раз
удачной, попытке низложения Шуйского. Поражение русской армии
от коронных войск гетмана Станислава Жолкевского под Клушином
в июне 1610 г. окончательно решило судьбу династии Шуйских. Всеми ненавидимый и лишенный поддержки Шуйский стал никому не
нужен. В июле «в Москве против царя Василия поднялось волнение
великое». Выступавшие кричали, что надо «царя Василия с государства ссадить». Вступиться за царя попытался лишь патриарх Гермоген, «бояре же немногие постояли за него и те уклонились»1. Заговорщики во главе с Захаром Ляпуновым призвали избавиться от царя
и «с единодушного одобрения всех сословий избрать другого царя,
который был бы предназначен для этого и дан Богом»2.
Такова картина общественных настроений в изложении автора
«Иного сказания». Очевидны возрастающая роль «всей земли», которая обретает учредительные функции, и забвение клятвоцеловальной записи Шуйского, о существовании которой не упоминают ни его
сторонники, ни враги. Представляется, что клятвоцеловальная запись
не изменила и не могла изменить характер верховной власти, оставшись не более чем декларацией о намерении. И дело здесь не только
в самом Шуйском, который очень скоро отступил от своих обещаний.
Принять новые условия не готово было общество в целом. Даже в той
ограниченной части, очерченной присягой Шуйского: в сфере суда
и судопроизводства. Правосознание общества находилось во младенческом состоянии. Подлинное ограничение требовало не клятвоцелования, а юридического и институционного оформления, о которых
в 1606 г. еще не помышляли. По наблюдению В.О. Ключевского,
в своей массе русский человек еще не мог понять и принять присяги
государя «всей земле». Подобное обращение входило в противоречие
с представлением о богоизбранности царской персоны, которая есть
проводник Божьей воли. И как может наместник Бога обещать «пастве» руководствоваться не Божьим промыслом, а «мятежным человеческим хотением»?
Впрочем, один пункт из клятвоцелования Шуйского в последующем будет повторяться почти неизменно: не преследовать близких
1
Новый летописец // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 344–345.
2
Буссов К. Московская хроника 1584–1613. С. 135.
352
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
к изменнику людей, если будет доказана их невиновность, включая
неосведомленность о преступном замысле, в противном случае закон
грозил смертной казнью и конфискацией имущества. Это положение
было окончательно закреплено в Соборном уложении 1649 г.
1
Дальнейшая эволюция общественного сознания оказалась тесно
связана с разработкой условий приглашения на русский престол сына
Сигизмунда III, королевича Владислава. Оба договора, февральский
и августовский 1610 г., должны были привести к важным изменениям
в государственном строе и в положении монарха, которому предстояло делить власть с Боярской думой и Земским собором. Здесь уже
действовала не присяга (хотя договоры закреплялись клятвоцелованием), как гарант выполнения, а соглашение – взаимные обязательства, политический компромисс, закрепленный в статьях договора.
Потенциально избрание королевского сына должно было привести
также к изменениям во внешнеполитической доктрине государства,
которая до сих пор была заострена против Речи Посполитой.
При всех различиях ряд общих обстоятельств наложил свой отпечаток на вырабатываемые условия. Очевидной становилась усталость общества, жаждавшего покоя и стабильности. И это при том,
что мечта о прекращении междоусобной борьбы не приближалась, а,
напротив, отдалялась. Конец 1609 г. ознаменовался началом войны
с Речью Посполитой. Получив законный повод для открытого вмешательства во внутренние дела России – подписание Шуйским Выборгского договора со Швецией, Сигизмунд III вторгся в сентябре
в пределы Московского государства и осадил Смоленск. Таким образом, возник новый центр противостояния, еще более осложнявший
положение в стране.
С распадом тушинского лагеря не исчезла угроза, исходящая и от
Лжедмитрия II. Обосновавшийся в Калуге самозванец не отказывался от планов захвата Москвы2. Пришлось боярскому правительству
озаботиться поиском силы, способной обуздать «калужского вора»
и сочувствовавшую ему столичную чернь. Именно поэтому взгляд
был брошен в сторону королевича Владислава, кандидатура которого, как казалась, позволяла решить все проблемы сразу: прекратить
войну с Польшей, получить военную помощь против самозванца и,
наконец, посадить на престол «прирожденного государя», происхождение которого давало надежду на прекращение бесконечной
1
Соборное Уложение 1649 года. Гл. II. Ст. 7, 8, 10 (Соборное Уложение 1649 года:
Текст. Комментарии. Л., 1987. С. 20–21).
2
См.: Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лже-
дмитрия II. Волгоград, 1999. C. 496–506.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 353
борьбе амбиций знати. Однако здесь в дело вмешивалось еще одно
обстоятельство: за стол переговоров садились стороны с разным политическим сознанием, менталитетом и намерениями. Как показала
история, договориться они еще как-то могли. Но вот соблюсти договоренность – оказалось в конечном счете непосильной задачей. Характерно, что инициатором нарушения августовского соглашения
выступила польская сторона в лице Сигизмунда III.
Впервые о приглашении Владислава на русский престол заговорили бывшие тушинцы, порвавшие с самозванцем после его бегства
в Калугу. Именно в их среде вызрели статьи первого соглашения
с королем, которые стороны обговорили и приняли в лагере Сигизмунда III под Смоленском в феврале 1610 г. То был ответ на инициативу Сигизмунда III, который, осадив Смоленск, отправил своих
представителей в Тушино и Москву убеждать, что в действительности король радеет о защите интересов «славного великого государства Московского» и желает принести «людем христианским покоя
и тишину». Попутно были очерчена территориальная стоимость этой
«тишины»: Сигизмунд заявил, что не только Смоленск, но вся Северская земля, Псков и Великий Новгород «надлежит давна до паньства
его королевской милости»1. На инициативу Сигизмунда откликнулись тушинцы, отправившиеся в королевский лагерь под Смоленск
со своим проектом соглашения. 4 февраля 1610 г. он получил одобрение. Отныне бывшие сторонники Лжедмитрия II должны были
действовать в пользу королевича Владислава, избрание которого открывало возможность унии Варшавы и Москвы2.
Пребывание русских с поляками и литовцами в одном лагере
в Тушине не прошло бесследно. Авторы согласительных статей были
хорошо осведомлены о государственном устройстве Речи Посполитой и о «злато вольностях» шляхты, и это знание, подогретое повседневным общением, побуждало их попробовать нечто подобное у себя.
Неудивительно, что именно тушинцы впервые в истории русской
общественно-политической и правовой мысли попытались всерьез
подойти к проблемам прав и свобод личности и по-новому выстроить
взаимоотношения с верховной властью.
В первых статьях февральского соглашения оговаривались конфессиональные вопросы. Соглашение предусматривало сохранение
православия как государственной религии и вводило запрет на католическую пропаганду, чтобы православных людей «от греческие
1
Козляков В.Н. Смута в России. С. 303.
2
Великая Смута. С. 294–299.
354
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
в рымскую веру и в ыную ни в которую веру не отводить». Сопровождавшим же королевича полякам было обещано сохранение их вероисповедания. Оговаривалась возможность строительства за городом
одного костела. Однако для этого требовалось согласие патриарха,
освященного собора, Боярской думы и «всей земли»1.
Острейший вопрос о вероисповедании самого кандидата на престол оставался в соглашении, по сути, открытым. Венчание должно
было происходить по православному «древнему чину», с главным
действующем лицом – московским патриархом. Русская сторона
трактовала эту статью как согласие на перекрещивание королевича
и его переход «в греческую веру». Позиция польской стороны была
прямо противоположной. Надо сказать, что тушинцы готовы были
пойти на уступки. Однако они понимали, какие трудности могут возникнуть в Москве при обсуждении этого пункта. Чтобы не сорвать
соглашения, они предпочли сформировать этот пункт крайне расплывчато, с чем согласился и король, не намеренный отступать ни на
шаг в этом вопросе.
Особое внимание в соглашении было уделено защите интересов
боярской аристократии. Избранный монарх не должен был нарушать
права русской элиты, держать ее в «милости и чести», жаловать, «как
было изначала». Договор предусматривал введение польской практики раздачи воеводств и староств, которая воспринималась в московских реалиях как возобновление института кормлений2. При
этом польская и литовская знать лишалась права занимать подобные
должности. За свою службу они могли быть вознаграждены лишь
денежным жалованьем, поместьями и вотчинами. Но даже в этом
случае, защищая интересы русской знати, авторы соглашения ограничили возможности Владислава. Он мог жаловать своих польских
и литовских слуг деньгами и землей, но только по совету и согласию
Боярской думы3. Тушинцы делали все, чтобы выбранный монарх не
имел возможности создать себе серьезной опоры в России из своих соотечественников, ограничивая в первую очередь рост землевладения.
Инициаторы договора осознавали, что избрание королевича едва
ли станет возможным без гарантии сохранения служилым чинам
и духовенству прежних доходов и статуса, что и было подтверждено
в 5–7-й статьях. Вопросы налогообложения решались при участии
и согласии Боярской думы и Земского собора. Подтверждался ре-
1
Великая Смута. С. 294.
2
Там же. С. 295.
3
Там же. С. 297.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 355
жим заповедных лет: «…и на Руси меж себя выходу (крестьянам) не
давать»1.
Произвол и внесудебное наказание не допускались. Права, ограждающие личную свободу каждого подданного от произвола власти,
в договоре разработаны гораздо полнее, чем в записи царя Василия.
Можно сказать, что сама идея личных прав в договоре приобретает
определенные очертания. Провозглашался правый суд с обещанием
«не льготячи никому». В суде по «государевым и земским делам»
обязательно было присутствие думных людей, с которыми государь
должен был говорить и советоваться, «хто чего достоин». Несмотря
на обещание равенства суда для лиц всех состояний («станов»), едва
ли можно говорить о равенстве всех перед законом. Подразумевался
сословный суд, равный лишь для членов одного сословия. Воспринятое из судебной практики Речи Посполитой, это требование опережало время. Введение новых судебных норм по договору возможны
были лишь с одобрения Боярской думы и Земского собора.
Обязательным становилось судопроизводство по существу дела,
после чего следовало судебное разбирательство государя «с бояры
всеми». Как и в «крестоцеловальной записи» Василия Шуйского,
договор 4 февраля 1610 г. отвергал старомосковский принцип коллективной ответственности за преступление, совершенное одним из
членов рода.
В своих знаменитых лекциях В.О. Ключевский отмечал, что в тушинском договоре «совершенной новизной поражают два других условия, касающихся личных прав: больших чинов людей без вины не
понижать, а малочиновных повышать по заслугам; каждому из народа московского для науки вольно ездить в другие государства христианские, и государь имущества за то отнимать не будет»2.
Едва ли оценка Ключевским последнего новшества может вызвать
возражение. Право свободно ездить за границу выходило далеко за
границы традиционной практики. C образованием единого русского
государства право отъезда давно было изъято из скудного арсенала
«свобод» служилого сословия и приравнено к тягчайшему преступлению – измене государю. Лишены были его и торговые люди, поездка которых за рубеж по делам требовала специального разрешения или принадлежности к корпорации гостей.
Но вот насколько нарушало старомосковский уклад жизни обязательство не понижать «больших людей» без вины, а малочиновных
1
Там же. С. 298.
2
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 39–40.
356
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
жаловать по заслугам? Не присутствует ли в первом случае стремление аристократии, к которой принадлежала часть тушинцев, гарантировать незыблемость своего статуса не только запретом от внесудебных расправ, но и от проникновения в свою среду случайных,
«неразрядных» людей? Смута разрушила прежние, трудно одолеваемые перегородки, существовавшие между сословиями и внутри
сословий. Более всего это касалось служилых людей. Быстрые возвышение и обогащение, взламывающие чиновные перегородки, породили обратное стремление – вернуться к старому порядку. В призыве жаловать «малых людей» по личным заслугам лишь внешнее
сходство с принципами, на которых сто лет спустя будет базироваться абсолютистская «Табель о рангах». Жаловать по заслугам значило
жаловать «в ряд», «как всех», не оскорбляя «свою братию»1.
Примечательно, что родившаяся в Смуту практика требовать
и получать награды, несоразмерные своему статусу и принадлежности к той или иной служилой корпорации или чину, была осуждена
год спустя в приговоре Первого Земского ополчения2. Требование
жаловать «по достоинству» вошло в августовский договор 1610 г.
«семибоярщины» с гетманом Жолкевским3. При всей несомненной
«продвинутости» авторов февральского договора, которые в своих
взглядах оказались более всего восприимчивы к порядкам и идеям,
навеянным соседями, все же ошибочно преувеличивать их западничество. Они по-прежнему разделяли многие старомосковские установки. В частности, они не были готовы разрушить систему местничества, обеспечившую преимущества «разрядным людям». Во всяком
случае, не позволяли себе оторваться от родной почвы, отлично зная
приделы допустимого и «новационного».
В отличие от клятвоцеловальной записи, тушинский проект
нормативно ограничивал власть суверена двумя институтами: Боярской думой и Земским собором. Ограничение власти носили не
декларативный характер, а были прописаны. Совместный суд, законодательство, введение новых налогов, награждение за службу – все
требовало соучастия и согласования с «Думою бояр и всей земли».
Обычай («по обычаю Московского государства») и Судебник, по которым отправлялось правосудие, сохраняли силу основных законов.
Земскому собору договор отводил в первую очередь учредительную
функцию. Боярская дума разделяла с государем законодательную
1
Андреев И.Л. Дворянство и служба в XVII веке // Отечественная история. 1998.
№ 2. С. 164–175.
2
Великая Смута. С. 311–312.
3
Там же. С. 304.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 357
и исполнительную власть. Вопросы налогообложения, пожалованье
служилым людям должны были решаться Владиславом совместно
с думными людьми; без согласия думы государь не вводит новых податей и вообще никаких перемен в налогах, установленных прежними государями. Думе принадлежала и высшая судебная власть. Все
это дало основание В.О. Ключевскому оценить февральский договор
как «целый основной закон конституционной монархии».
Соглашение не прописывало механизмы взаимодействия сторон
и не оговаривало четко их компетенцию. Как, к примеру, следовало
разрешать ситуацию при несогласии Боярской думы или государя?
Однако надо учитывать, что соглашение не рассматривалось как
окончательное. Документ предусматривал дальнейшее обсуждение
статей с патриархом, освященным собором, думою, членами Государева двора «и всех станов людей». Подобная оговорка вполне устраивала и Сигизмунда III: откладывая окончательное утверждение договора, он надеялся продиктовать боярам совсем иные условия, как
«будет под Москвою и на Москве»1.
В какой мере институционное ограничение власти самодержца
в февральском соглашении 1610 г. меняло форму и характер российского монархического устройства? Можно ли говорить, что авторы
соглашения отразили в нем перемены, которые произошли в общественном сознании под западным влиянием (в первую очередь, под
влиянием Речи Посполитой)? Бросается в глаза явная противоречивость документа, сочетавшего элементы конституционного проекта в отношении политических и сословных прав высших сословий
и охранительства по отношению к низшим сословиям. Таким образом, западные веянья, усвоенные и признанные за благо тушинцами,
уживались с крепостничеством и бесправием низов, которым были
обещаны неприкосновенность веры и справедливый суд. Это и был
предел, до которого сумели дойти первые русские западники.
Следующее соглашение было достигнуто в августе 1610 г. В отличие от февральского, оно, с одной стороны, носило более открытый
характер: в обсуждении участвовали бояре и члены Государева двора.
С польской стороны переговоры вел Великий гетман литовский Станислав Жолкевский, понимавший, что прочное соглашение должно
основываться на взаимных компромиссах. Он также прекрасно понимал, что время работает на него: Временное правительство, перепуганное возможностью захвата столицы самозванцем, надеялось
только на Жолкевского и его войско. С другой стороны, расширение
1
См.: Козляков В.Н. Смута в России. С. 305–306.
358
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
круга участников и большая открытость обернулись и большей консервативностью. Право «вольно ездить в другие государства христианские» было исключено из соглашения.
Договор был заключен 17 августа 1610 г. Главное в нем – согласие
на избрание на русский престол Владислава: «Государя Владислава королевича на Российское государство хотят с радостью». В понимании русской стороны это означало обязательство королевича
перей ти в православную веру, хотя в договоре, как и в случае договора с тушинцами, об этом говорилось «темно»: в тексте было сказано,
что возводить королевича на царство будет патриарх «по прежнему
чину и достоянию, как прежние великие государи цари московские
венчались»1.
Однако если тушинцы ограничились этой «темной» фразой, открывавшей возможность иного толкования, то это уже никак не могло устроить бояр в августе 1610 г. В конце договора (несомненно,
по инициативе московского духовенства) участники переговоров
вернулись к вопросу о вероисповедании Владислава. Здесь формулировки выдают стремление к безусловному переходу королевича
в православие: «А о крещеньи, чтоб государю королевичю Владиславу Жигимондовичю пожаловати креститися в нашу православную
християнскую веру греческого закона, и быти в нашей православной
християнской греческой вере». Однако Жолкевский уклонился от
прямого ответа, сославшись на то, что «тепере от короля науки [инструкций] не имеет». Таким образом, этот пункт оказался в числе
«недоговорных статей», которые следовало обсудить в будущем. Подобная неопределенность открывала возможность каждой из сторон
толковать ситуацию по-своему2. Так, «семибоярщина», призывая
русских людей целовать крест королевичу Владиславу, объявляла,
как о решенном, о крещении государя, скором удалении «панов» за
пределы Московского государства и прекращении войны3.
Договор не только подтверждал государственный характер православной веры, но и требовал «иных никаких вер не вводити». Будущего монарха обязывали ни в какие «духовныя и святителские дела
не вступатися», церковную собственность «не отымати» и «милости ради великого Бога к церквам и к монастырем всяково даяния
прибавливати»4.
1
Великая Смута. С. 302.
2
Там же. С. 307.
3
ААЭ. СПб., 1836. Т. 2. № 179.
4
Великая Смута. С. 302–303.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 359
Дальнейшие положения документа повторяли большинство статей февральского договора, что не удивительно: его авторы после
низложения Шуйского вернулись в Москву и активно участвовали
в обсуждении. Но были и отличия, и не только относительно права
свободы передвижения. Прежняя лояльность, свойственная бывшим тушинцам, уступила место более жесткой позиции. Сказалась
нетерпимость Гермогена к полякам и опасение элиты, что с избранием Владислава ей придется потесниться. Против такой угрозы
представители титулованной и нетитулованной знати готовы были
объединиться. Соглашение закрепляло статус-кво могущественной
аристократии страны и обязывало выборного монарха «вперед всяких людей Российского государства жаловати, смотря по службе
и кто чего достоин». Польские и литовские люди не имели права занимать «прибылые» должности городовых воевод и быть у «земских
росправных дел». Отложен был вопрос и об общей думе1. Этот вежливый отказ – все та же реакция на опасение, что при Владиславе его
польско-литовское окружение станет доминировать при дворе и в государстве. В договоре особо оговаривалось, что «приезжие иноземцы в отечестве и в чести не теснили и не понижали» представителей
московской знати2.
Напомним, что нарушение прежнего порядка награждения за
службу в годы Смуты стало одной из главных причин кризиса внутри правящего сословия. Вот почему «технология» пожалований
получила подробную расшифровку в обоих договорах. Острие августовского соглашения было направлено не только против возможных конкурентов из-за границы. Было сделано все, чтобы прекратить
взрывоопасную практику награждения не по «чину» и «достоинству»
русских подданных. В возврате к «старине», как было «при прежних
государях», виделось единственное средство излечения от этой разрушительной болезни. «Быти по-прежнему» – вот один из лейтмотивов августовского договора.
Этот принцип распространялся и на крестьян. Распад государства
привел к тому, что заповедь на крестьянские переходы фактически
перестала действовать. Актуальным для земледельца стало не возобновление права выхода, а возможность найти безопасное место и землевладельца, способного оказать помощь и обеспечить хотя какую-то
защиту3. Договор запрещал переходы пашенных крестьян в Литву
1
Там же. С. 303.
2
Там же. С. 303.
3
См.: Андреев И.Л. Уроки Смуты // День народного единства. М., 2008.
С. 336–349.
360
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
из Руси и обратно. Попутно возобновлялся режим заповедных лет:
«также и на Руси промеж себя християном выходу не быти. Боярам
и дворянам и всем чином держати крепостных людей по прежнему
обычаю, по крепостям»1. В этом тушинцы и московское правительство стояли «заедино».
Законодательную, исполнительную и судебную власть Владислав
должен был делить с Боярской думой. Правосудие должно было совершаться «по обычаю и судебнику». При необходимости утвердить
новые нормы «государю на то поволити з думою бояр и всей земли,
чтоб было все праведно»2. В целом, надо признать, ограничительные
нормы в августовском соглашении в сравнении с февральским были
разработаны много четче. Этим они должны были обеспечить сохранение московских порядков во всех сферах жизни, включая церковь
и веру, и доминирование отечественной элиты.
Договоры 1610 г. стали вехой в истории легитимации верховного правителя. Первые шаги в сторону ограничения самодержавной
власти на этот раз были дополнены более четко разработанными положениями. Соучастие сословно-представительных органов в разработке законов, управлении и суде стали обязательным условием.
Вместе с тем, социальная сфера возвращалась к исходному, сохраняя
свой консервативный крепостнический характер.
Присяга, принесенная жителями Московского государства королевичу Владиславу3, была воспринята как выполнение главного условия августовского соглашения. Естественно, в Москве ждали ответных шагов: окончательного урегулирования спорных пунктов. Для
этого в королевский лагерь под Смоленск было отправлено Великое
посольство во главе с боярином князем В.В. Голициным и Ростовским митрополитом Филаретом. Ждали также появления в столице
новоизбранного царя Владислава Жигимондовича. Отсутствие государя плохо укладывалось в общественном сознании русских людей,
привыкших видеть местника Божьего в столице. Но у Сигизмунда III
были совсем иные цели. Он намеривался сам занять московский престол. Не отказывался король и от планов продолжить католическую
экспансию в Московское государство, памятуя об успешном эксперименте, проведенном в православных землях Речи Посполитой – создании униатской церкви. Наконец, идея династической унии вовсе не
1
Великая Смута. С. 306.
2
Там же. С. 304.
3
Церемония присяги началась почти сразу же по подписании договора, 27 августа
1610 г.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]