Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 361
означала отказа от территориальных приобретений за счет Московского государства.
Итог получился печальный. Все усилия договориться с Сигизмундом окончились ничем. Король не искал компромисса и вел переговоры с Великим посольством с позиции силы. В свою очередь,
и Сигизмунд был разочарован: он надеялся, что великие послы уговорят жителей Смоленска сдаться, что открывало ему возможность
двинуться на Москву и продиктовать свои условия. Но митрополит
Филарет и боярин В.В. Голицын упорствовали даже после того, как
московские бояре, покорившиеся воле Сигизмунда, потребовали от
смоленского воеводы М.Б. Шеина открыть ворота города. Все закончилось арестом «великих послов».
В самой Москве все больший вес приобретали открытые сторонники Сигизмунда III. Началась «чистка» в приказах – избавление от
людей Шуйского и передача приказов бывшим тушинцам1. В Думе
на первые позиции вышел боярин М.Г. Салтыков, один из главных
королевских «доброхотов». Впрочем, и он был потеснен королевским
наместником Александром Гонсевским, который не находил нужным
особенно считаться с русскими. Он вел себя в Кремле как завоеватель
в покоренном городе. Августовские договоренности не исполнялись,
причем не только в статьях «темных», таких как вероисповедание
неявившегося королевича. Болезненная тема о награждениях и пожалованиях в чины по «достоинству» и «в меру», которая, казалось,
была разрешена к взаимному удовлетворению сторон, нарушалась2.
От имени Владислава продолжалась практика раздачи приставст, земель и «кормов» польским и литовским панам. «А на Москве владеет
всем Литва, и к нам в Ярославль с Москвы паны приезжают и кормы
на нас правили всякие нещадно и мы сверх крестнаго целованья им
паном кормы давали по великой нуже», – жаловались жители русских городов, выданных на поток и разграбление3.
Стало очевидным, что избрание Владислава на царский престол
не принесло заветного успокоения. Напротив, в истории Смуты наступал новый этап, связанный с ростом национально-освободительного движения. В общественном сознании этот этап ассоциировался с защитой веры и православного царства, «очищением» земли от
польских и литовских людей, превратившихся из союзников в борьбе с самозванцем во врагов. Инициаторами движения выступали
1
См.: Морозова Л.Е. Россия на пути из Смуты: Избрание на царство Михаила Фе-
доровича. М., 2005. С. 82–83; Козляков В.Н. Смута в России. С. 320–322.
2
См.: Козляков В.Н. Смута в России. С. 318.
3
ААЭ. Т. 2. № 179. С. 305.
362
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
представители церкви, дворянские и земские деятели. Важная роль
в подъеме патриотических настроений принадлежала патриарху
Гермогену. Патриарх освободил русских людей от присяги Владиславу, взяв на свою душу грех клятвопреступления. Он же благословил создание земских ополчений, что в конечном счете стоило ему
жизни1.
Сформированное в конце 1610 г. Первое Земское ополчение
представляло собой союз разных по своим устремлениям политических сил. Дворянское крыло возглавлял представитель рязанского дворянства Прокофий Ляпунов, снискавший большой авторитет
среди служилого люда. Здесь были и представители «всей земли»,
стоявшие за порядок и успокоение. Второй силой в ополчении стали бывшие тушинцы во главе с родовитым Гедиминовичем, князем
Д.Т. Трубецким и казачьи атаманом И.М. Заруцким. Оба сделали
карьеру при втором самозванце, вошли в его Боярскую думу и сохранили в Первом ополчении свой высший думный чин. Будучи выразителями воли «вольного казачества», они долгое время выступали
как сила, готовая обрушиться на прежний государственный порядок.
Однако появление грозного противника Сигизмунда III заставила их
искать союзника, которого они и нашли в лице земства. Общая задача
участников Первого ополчения была сформулирована в клятвоцеловальной записи в январе 1611 г.: «Чтоб нам за православную крестиянскую веру и за Московское государство стояти и от Московского
государьства не отстати»2.
Осадив весной 1611 г. польский гарнизон в Москве, лидеры
Первого ополчения должны были определиться в целях и условиях
сотрудничества столь разных по своим устремлениям и составу политических сил. Эту задачу должен был решить Приговор первого
ополчения, принятый 30 июня 1611 г., – уникальный документ политической мысли времен Смуты3.
1
См.: Володихин Д.М. Патриарх Гермоген. М., 2015. Гермоген не только призывал к сопротивлению королю и его московским «доброхотам», но и стал рассылать по
городам послания с призывами к объединению. Руководители Первого ополчения писали, что они сошлись «по благословению нового исповедника и поборателя по православной вере, отцем отца, святейшего Ермогена, патриарха московского и всеа Русии,
втораго великого Златоуста, исправляющего несумненно безо всякаго страха слово
Христовой истины, обличителя на предателей и разорителей нашия христьянские
веры...» (ААЭ. Т. 2. № 188; Т. IV. С. 326). См. также: Корецкий В.И. Послания патриарха Гермогена // Памятники культуры: Новые открытия. Письменность. Искусство.
Археология. 1975. М., 1976.
2
ААЭ. Т. 2. № 179. С. 307.
3
Великая Смута. С. 309–316.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 363
Приговор дан от имени «всей земли», которая, в условиях «безгосударского времени», взяла на себя учредительные функции и стала
источником власти. Так, постоянно возраставшее значение земских
соборов пришло к своему логическому завершению: «земля» и глас
земли – земские соборы стали воплощением того, что прежде мог
олицетворять только монарх, – государства1. По воле «всей земли»
создавалась исполнительная власть – правительство, которому поручалось «земским и всяким ратным делом промышлять и расправу всякую меж всяких людей чинить в правду, а ратным и земским
всяким людем их бояр во всяких земских и в ратных делах слушати
всем»2. Полномочия этого правительства мыслились не только в границах подмосковных станов ополченцев: это было общерусское правительство, власть которого распространялась на все города и уезды,
примкнувшие к освободительному движению.
На правительство была возложена задача изгнания интервентов
из Москвы и «строительства Земли» – восстановление порядка.
Любопытно, как соотносилось между собой правительство, состоящее из бояр, «которых изобрали всею Землею», и… самой «Землею».
В февральском и августовском договорах Боярская дума и «Земля»
одинаково упоминались в статьях, которые ограничивали власть выборного государя. Это уравнение в правах не кажется случайным: авторы соглашений были близки к думным чинам и не желали ронять
авторитет думы. Приговор от 30 июня 1611 г. выдвигает на первый
план «Землю». При рассмотрении тяжелых преступлений (убийства, измены, скопа и заговора) бояре должны были «про то сыскивать в правду, а по сыску наказанье и смертную казнь над ними чинити бояром, поговоря со всею Землею, смотря по вине; а не объявя
всей Земле, смертные казни ни кому не делать… А хто кого убьет без
земскаго приговору и того самого казнити смертью»3. Верховенство
«Земли» в подобных формулировках – новость в истории политикоправовой мысли в России.
Приговор регулирует преимущественно социальные отношения –
вопросы собственности, службы, награждения, взаимоотношения
между различными сословными группами и чинами, включая группы уже давно сложившиеся и появившиеся за годы Смуты, чей ста-
1
Эта инверсия своеобразно отразилась в Приговоре в формуле, призывающей
говорить правду – «как душа Богу и всей Земле дана». Прежде следом за Богом шло
упоминание о государе, которого в «безгосударское время» не стало (Великая Смута.
С. 315–316).
2
Там же. С. 309.
3
Там же. С. 315.
364
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
тус еще не был определен («вольное казачество»). Статьи Приговора
почти не затрагивают сферы политической, если не считать публично заявленных учредительных функций, которые взяла на себя «вся
Земля». Это была несомненная новация, хотя и вынужденная, свалившаяся на «всю Землю» «поневоле», из-за отсутствия государя.
Вопрос о государе также не был сформулирован в Приговоре. Вопервых, потому что Приговор затрагивал совсем иные вопросы. Вовторых, он был отчасти уже озвучен в первой клятвоцеловальной записи участников ополчения: «А кого нам на Московское государство
и на все государьства Росийского царствия государя Бог даст, и нам
ему государю служити и прямити и добра хотети во всем вправду, по
сему крестному целованью»1.
Здесь нет необходимости подробно останавливаться на деталях
регламентации поземельных и иных отношений в Приговоре. Несомненно, его авторы были в курсе чаяний основной массы дворян
и детей боярских. Широта их подхода находила свое выражение
в стремлении найти решение, которое было бы созвучно с понятием
справедливой «расправы», соразмерной «достоинству» и «чину» служилого человека, с учетом его заслуг. Это было связано в первую очередь с решением проблемы земельного обеспечения дворян и детей
боярских и необходимостью навести порядок в вопросах собственности. Чехарда с обладателями и искателями престола наверху оборачивалась невероятной путаницей в поземельных отношениях внизу.
Раздача поместий и вотчин своим сторонникам означала лишение
прав владения сторонников противной стороны, которые, естественно, не были согласны с этим. Перемены наверху превращали некогда законное земельное пожалование в «воровскую дачу» и наоборот.
Получался заколдованный круг, из которого попытались вызволить
дворянское сословие разработчики Приговора.
Однако если эта задача отчасти была решена для дворянской части Первого ополчения, то в отношении «вольного казачества» были
предложены нормы, вызвавшие их решительное неприятие. Статья
17 разделяла «вольных казаков» на тех, кто «служат старо», и тех, кто
«показачился» позднее. Уже само это деление осложняло ситуацию
своей неопределенностью. Новопримкнувшие к казачьим станицам
не подпадали под категорию «служат старо» и должны были вернуться в свой прежний статус, что мало кого устраивало. Едва ли с этим
1
После сожжения Москвы, когда очевидной стала невозможность примирения,
в новой редакции клятвоцеловальной записи ополченцев было прописано обязательство «королю и королевичу… креста не целовати, и не служити и не прямити ни в чем
ни которыми делы» (ААЭ. Т. 2. № 188. С. 319).
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 365
была согласна и основная масса «вольного казачества», поскольку
прекращение притока новых людей в станицы грозило свести на нет
их влияние. Так что обещанное верстание поместными и денежными
окладами прельщало далеко не всех «вольных казаков». Зато это отвечало интересам дворянства, которое надеялось таким образом вернуть беглых людей из казачьих станов.
Но самое главное состоит в том, что Приговор предусматривал
свертывание приставств – выделенных территорий, население которых должно было содержать казаков. Сбитые в отряды-станицы,
казаки в этом случае выступали в роли «коллективного помещика».
Однако новоявленные помещики приходили не на пустое место.
В результате «вольные казаки» выступали опасными конкурентами
для служилого сословия, которых тем надо было или уничтожить,
или интегрировать в свою среду. И то и другое, мало радовало помещиков. Уничтожение оборачивалось пролитием крови. Интеграция – необходимостью делиться скудными земельными и денежными ресурсами с худородными людьми. Для казаков же уничтожение
приставств, с которых они взымали «корма», грозило утратой самой
основы их законного существования1. Ситуация была опасна столкновением, имеющим социальную подоплеку.
В Земском приговоре 1611 г. с возможной полнотой отразились
приоритеты и представления, свойственные общественному сознанию русских людей, причем представления институционного уровня,
проявившиеся на фоне конкретных настроений участников освободительного движения. Так, приоритет социальных проблем над политическими был следствием не только необходимости разрешить
запутанные служебные и земельные отношения. «Нормальное» политическое устройство ассоциировалось с Богоданным государем,
власть которого не нуждалась ни в каких ограничениях в силу сакрального характера. Лейтмотив «как при прежних государях» подразумевал возвращение к досмутным временам. Основная масса служилых людей вполне усвоила мысль Ивана Грозного о двух «сортах»
государей: «природных», «по божественному соизволению» и «второго сорта», выборных. И хотя в перспективе вырисовывалась очередная выборная кампания, настроения склонялись к поиску православного кандидата, «связанного» с богоизбранной династией.
В отличие от февральского и августовского соглашений, в Земском приговоре не просматриваются идеи о верховной власти, привнесенные с Запада. Это чисто русский «продукт», отразивший
1
Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. С. 173–179.
366
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
позицию основной массы провинциального и московского дворянства, не принимающего иного политического устройства, кроме как
самодержавного.
Здесь уместно обратиться к обыденным этнонациональным и политическим представлениям поляков о русских и русских – о поляках1. Польские шляхтичи придерживались утвердившихся на Западе стереотипов, к созданию которых, к слову сказать, приложили
руку. Русских людей изображали в западноевропейских сочинениях
как невежественных и необразованных людей, настоящих варваров
и схизматиков, не обладавших чувством достоинства и пребывавших
у своих правителей в рабской покорности. Этот народ «не является
свободным, воспитан под властью тиранов», утверждал в 1611 г. подканцлер Феликс Крыйский, оправдывая тем самым агрессивную политику короля в отношении восточного соседа2. Дело дошло до того,
что в 1609 г., в канун войны, в Вильно вышла брошюра, в которой
Россия приравнивалась к Америке. Автор призывал завоевать Россию, как испанцы завоевали царство ацтеков. Московиты – те же дикие туземцы, которых легко победить и отобрать их земли. Брошюра
призвана была склонить шляхетство к войне, используя стереотипыклише общественного сознания.
В своих обвинениях высокомерные польские паны выступали
стороной наступающей. Но к концу Смуты все чаще стали раздаваться голоса уже русских: поляков обвиняли в грехах, с точки зрения
русского человека, более тяжких, чем безоговорочная покорность, –
в непомерной гордыне и пагубном своеволии. Участник Московского
похода шляхтич Самуил Маскевич в своем дневнике передавал слова русского дворянина, прозвучавшие в ответ на упреки в холопстве:
«Ваша вольность для вас хороша, а наша неволя для нас». «Неволя»
здесь лучше «воли», поскольку самодержавная власть одного спасала
в понимании русского человека от своеволия многих. «У вас более
могущественный угнетает более худого, вольно ему взять у более худого имение и его самого убить», – таково было мнение служилых
людей о польских порядках3. Заметим, что подобная убежденность
основной массы служилых людей не была сиюминутной: это явление характерно для общественного сознания низших и средних слоев
дворянства, предпочитавших самодержавное правление олигархиче-
1
Морозова Л.Е. Московская Русь в польских и литовских сочинениях о Смуте //
Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 3. М., 2006.
С. 30–48.
2
Цит. по: Козляков В.Н. Смута в России. С. 310.
3
Козляков В.Н. Смута в России. С. 310.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 367
скому. Очевидно, с таким идеалом вопрос о пределах власти самодержца и институтах, его ограничивающих, не мог стать предметом
споров для основной массы служилого сословия. Традиционное сознание тяготело к монархическому идеалу самодержца – местника
Божия, «вознесенного» на престол Его волей. Общественное мнение
было склонно к отторжению всякого рода «человеческих измышлений», которые бы ограничивали власть царя. Идеалом была власть по
Грозному – свободной от «хотения многомятежнаго человечества».
К этому надо добавить, что освободительная борьба на заключительном этапе Смуты диктовала свою логику поведения. Согласно ей,
все привнесенное извне, окрашивалось в негативные цвета. Проекты,
подобно соглашениям 1610 г. с их вариантами устройства верховной
власти, были маловероятны. Поиски «устроения» государства отныне проходили в русле традиционных социокультурных представлений и, по сути, к 1612–1613 гг. исключали возможность правового
и институционного ограничения царской власти.
Первая попытка освобождения Москвы окончилась неудачей.
Сторонники Сигизмунда III из числа русских людей были неплохо
осведомлены о трениях между дворянством и «вольными казаками».
Они не упустили случая воспользоваться ситуацией. Был пущен
слух, что Прокопий Ляпунов намерен расправиться с казачеством.
Провокация сработала. Приехавший в стан казаков для объяснения
Прокопий Ляпунов был зарублен. Это привело к распаду Первого
ополчения. Перепуганные дворяне, лишившись своего лидера, стали
поспешно покидать подмосковный лагерь.
Наступил один из самых драматических эпизодов Смуты. Казалось, страна подошла к последней черте. Смерть Гермогена, распад земского ополчения, падение Смоленска, события в Новгороде
и Новгородской земле, где хозяйничали недавние союзники-шведы,
пребывание польско-литовского гарнизона в полусожженной столице с правительством, послушным воле Сигизмунд III, – все это воспринималось как конец «Преславного Росийского государства».
Спас страну новый подъем освободительного движения, почин
которого исходил из Нижнего Новгорода. Руководителям Второго
ополчения удалось, опираясь на поддержку и авторитет «всей земли», избежать прежних ошибок и добиться постепенного сближения
с «вольными казаками» из Первого ополчения.
Трудное объединение дало свои плоды – освобождение Москвы
к концу осени 1612 г. «Московское взятие» дало возможность подступить к решению самого актуального вопроса – избранию царя.
В обосновании прав кандидата главной стала идея его богоизбранности. Трагический опыт Смуты засвидетельствовал, насколько трудно
368
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
найти нужного кандидата. Выбранные, как Годунов, выкрикнутые,
как Шуйский, вызволенные из небытия, как первый самозванец, искатели венца оказывались в конечном счете царями «ложными», неугодными Богу.
Ожесточенная предвыборная борьба выявила определенный
консенсус взглядов на качества, необходимые для подходящего кандидата. Царем виделся только православный человек, связанный
родственными связями с прежней династией, из своих «достойных
родов» («кого Господь Бог даст, из Московских из Руских родов»).
Генеалогическая аргументация, несмотря на прежние неудачи, также
не утратила свою весомость: но идея римско-византийского преемства и происхождения русских государей от Августа-кесаря уступила место более злободневной для Смутного времени теме наследия
престола по праву кровного родства с угасшей династией1. Царская
власть виделась, таким образом, только династийной и богоустановленной, что не должно было дать ни малейшего повода усомниться
в легитимности будущего государя.
В ходе Смуты в общественном сознании постепенно формулируются признаки «правильного» избрания2. Как уже отмечалось, важным становилось общее волеизлияние на Соборе, явное и очевидное
желание «всей земли». Только такой собор может претендовать на
«трансляцию» Божественной воли. В Утвержденной грамоте Бориса
Годунова связь между собором и богоизбранностью преподносилась
в следующем виде: «О нем [Годунове] же Бог во ум положити им, яко
же пишется: глас народа глас Божий».
Д.И. Антонов справедливо отмечает, что это не два разных пути –
«человеческое» избрание и Промысел Божий – «речь идет об одном
феномене»3. Однако это утверждение требует разъяснения: в рамках
средневековых представлений богоизбранность стоит неизмеримо
выше решения Земского собора. Первая – область «небесного», второе – область «земного». Собор – не более чем выражение Божественной воли, реализация Предначертанного. Михаилу Федоровичу
изначально была уготована судьба самодержца: он – «прежде рож-
1
Естественно, это не был отказ от идеи династической преемственности: напомним, что при избрании Михаила Федоровича она реализовалась в родственных связях
Романовых – последний Рюрикович был двоюродным братом отца Михаила Федоровича, и венчался венцом «всех великих государей российских» как венцом «прародителей». В чине венчания второго Романова появилась уже ссылка на наследие «Августа кесаря, обладающего всею вселенною».
2
Черепнин Л.В. Тема государства в русской публицистике начала XVII в. //
Культурное наследие Древней Руси: Истоки. Становление. Традиции. М., 1976. С. 177.
3
Антонов Д.И. Смута в культуре средневековой Руси. М., 2009. С. 144.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 369
дениа его от Бога избранный». Собор лишь воплотил в жизнь Божественный замысел: «Не от человек, но воистину от Бога избран великий сей царь»1.
Но «земное» всегда материально, осязаемо, знаково. Вот почему опоздавшие на избирательный собор выборные продолжают до
1615 г. ставить свои подписи на обороте Утверженной грамоты Михаила Федоровича2. Несущественно, что собор давно закончился.
Важно свидетельство единомыслия и единодушия. Такое понимание
диктовало всем модель поведения и формировало стиль его фиксации. Когда собравшимся перед Лобным местом людям объявили об
избрании Михаила Романова, народ приветствовал решение криками: «Яко от единых уст вси возопишя».
Сама процедура избрания с каждым разом воспроизводила и дополняла прежние сценарии, усиливая тему богоизбранности. В 1613 г.
был заимствован чин венчания Федора Ивановича. Этим подчеркивалась связь с угасшей династией. Утверженная грамота 1613 г. повторяла избирательную грамоту 1598 г. Но процедура была дополнена известными новшествами, призванными придать еще большую
легитимность происходящему. Здесь и непривычная полнота собора, и трехдневный пост в канун избрания, и всенародное покаяние,
к которому прибегал в свое время Василий Шуйский. Реализовалась
характерная для общественных стереотипов идея коллективного спасения, как единственно возможного в Богохранимом православном
царстве.
Утверженная грамота буквально пронизана идеей Божественного
выбора. Мысль эта повторяется многократно и в разных вариациях,
не оставляющих сомнения в стремлении восстановить в полном объеме верховную власть, носитель которой ответствует за свое царство
перед Богом – и только перед Богом. Именно Бог дарует на Московское государство «царя праведна и свята»; именно Михаила Романова
«единаго предъизбра Бог и соблюде до нынешняго времени, и остави
истиннаго правителя Российскому государству»; именно к Романову члены собора, «советовав меж себя, послаша (посольство) к великому государю Богом избранному царю... Михаилу Фёдоровичу»3.
Позднее эта мысль Утверженной грамоты получила филигранное
выражение в «Новом летописце» – Романовской версии Смуты: на
1
Палицын Авраамий. Сказание Авраамия Палицына . М.; Л., 1955. С. 238, 231–233.
2
Белокуров С.А. Утверженная грамота (Об избрании на Московское государство
Михаила Федоровича Романова). М., 1906. С. 14.
3
Белокуров С.А. Утверженная грамота. С. 42–46, 49 и др.; Великая Смута. С. 327,
343–347 и др.
370
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Москве выбирали государя «праведна, чтоб дан был от Бога, а не от
человек»1. Авторы Утверженной грамоты не оставили без внимания
и такой авторитетный источник, как древние Предание, проводя аналогию между Михаилом Федоровичем с «предизбранными Богом»
библейскими царями.
Таким образом, конвенциональная модель избрания, сложившаяся за годы Смуты, включила в себя и факт народного волеизъявления, как гласа Божьего. Так удалось примирить труднопримиримое:
принцип богоизбранности Михаила Федоровича с фактом его избрания Собором. Существенны были все элементы этого волеизъявления, ведь избрание «воздвиженого Богом праведного царя» служило
залогом возвращения царству милости Спасителя2.
Череда избраний в Смуту с участием «всей земли» не прошла бесследно. В общественное сознание проникла мысль о праве сословий,
служилых и чиновных корпораций, обнародовать свою волю, претендующую на статус воли Бога. Едва ли уместно говорить здесь о новом взгляде на царскую власть. Сакральный взгляд на избранного не
мог соседствовать с идеей общественного договора между монархом
и подданными. В соответствии с русскими политическими представлениями, еще более упрочившиеся к концу Смуты, царь несет на
себе обязанности по отношению к подданным не по договору с ними,
а в силу высоты своего царского сана и Предназначения. Он не должен и не может присягать своим подданным, как это делали европейские правители.
Позволим в связи с этим сделать отступление, нарушающее хронологию, но ярко иллюстрирующее, как подобные взгляды формировали модель поведения человека. События, о которых пойдет речь,
происходили в январе 1654 г., сразу же после решения Переяславской
рады о вхождении Украины в состав Московского государства. После
рады гетман Богдан Хмельницкий со старшиной и царскими послами во главе с боярином В.В. Бутурлиным отправились в Успенский
собор для присяги. Здесь произошла заминка: гетман и полковники
потребовали, чтобы московские посланцы от имени царя учинили не
просто обещание, а присягу «вольностей наших не нарушать», «мает-
1
Новый летописец // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 379.
2
Уместно напомнить, что Михаил Федорович 26 февраля был избран на «Московское государство Российского царства». Если сопоставить с тем, как именовалось
Русское государство во времена Смуты, то речь шла лишь о его части, из которой «выпала», в частности, новгородская земля, оказавшаяся во власти шведов. Так, к примеру, печать земского ополчения называла страну «Великие Российские державы Московское государство». Романова, однако, выбирали на царство, что дало основания
после преодоления Смуты вновь вернуться к прежнему именованию.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]