Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 5. Отношения светской и духовной властей 441
доказательством не только нарушения прав церкви, но и отступления
от клятвы, которую дал Алексей Михайлович при его избрании патриархом. Позднее все эти случаи он суммировал в уже упомянутом
«Возражении», как неопровержимые доказательства покушения на
апостольскую церковь.
Особенно раздражал Никона инцидент с «шествием на осляти»
в 1659 г. Эта церемония, совершаемая в Вербное воскресенье, не
просто воспроизводила евангелическую сцену восшествия Христа в
Иерусалим. Она была призвана выразить характер взаимоотношения
двух властей. Причем при определенной трактовке – в пользу церковной власти, всенародно демонстрирующей свое первенство и превосходство по формуле Никона: «Священство преболе царства есть».
Неудивительно, что позднее Петр I решительно отказался от участия
в подобной церемонии1.
Церемония символически воспроизводила вход Господень в
Иерусалим. Причем сидевший на «осляти» патриарх пребывал «во
образе Христа», тогда как царь, смиренный сын церкви, был поводырем – вел на поводу «осля». В 1659 г. обряд «шествия на осляти» вместо Никона исполнил местоблюститель патриаршего престола Крутицкий митрополит Питирим. Никон усмотрел в этом нарушение
церковных правил, поскольку традиционно этот обряд мог совершать
только патриарх. Для Никона подобное нарушение было сопоставимо с «прелюбодеянием» и посягательством на его сан2. В итоге Никон
наложил на Питирима проклятие, а царю, разрешившему церемонию,
отправил гневливое послание: «И дивлюсь твоему благородию, како
тако попусти священое седалище без совета священаго Собора обесчестити? Или подобно есть писанию оному ныне збытися: “Узрите
1
См.: Андреев И.Л. Образ шествующей власти. Первые Романовы в церковных
и придворных церемониях // Образы власти на Западе, в Византии и на Руси: Средние века. Новое время. М.: Наука, 2008. С. 261–262. Примечательно завершение церемонии: царь и патриарх входили в Кремль через Спасские ворота. Последние символизировали Золотые ворота, ведущие в Град Спасителя – Небесный Град. Миновав
Спасские ворота, процессия входила в Кремль. В Успенском соборе патриарх благословлял царя и целовал его в десницу и лоб. Царь, в свою очередь, целовал патриарха
в плечо, демонстрируя, таким образом, публичное преклонение светской власти перед
властью церковной, пускай символично и вознесенной в лице патриарха до образа
Христа. См.: Дело о патриархе Никоне. СПб., 1897. С. 4–5, 13. Протест Никона не был
принят во внимание. В 1660 и 1661 гг. Питирим повторил обряд, за что Никон предал
его анафеме.
2
Никон так объяснил причину своего гнева: «Крутицкой митрополит де в митрополитах меньший: первый архиерей во образ Христов, а митрополиты и архиепископы и епископы о образ учеников и апостол, и рабу на господне седалище дерзати не
достоит…»
442
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
мерзость запустения, реченую Данилом пророком, стоящу идеже не
подобает”»1. Можно представить чувства Алексея Михайловича, получившего подобное послание!
После неудачи с собором 1660 г. царь озаботился организацией
суда над Никоном с участием восточных патриархов. Задача была
не из простых. Поездка в далекую Москву была связана с опасностями, в первую очередь с недовольством скорого на расправу султана.
С другой стороны, никто не желал осложнять отношения с щедрым
на милости государем. Выход из положения отчасти был подсказан
самим Алексеем Михайловичем, который обратился к владыкам
с вопросами о соотношении власти царской и патриаршей. Ответ из
Константинополя был получен в мае 1663 г. за подписью четырех
патриархов: Константинопольского Дионисия, Александрийского
Паисия, Антиохийского Макария и Иерусалимского Нектария. Мнения, высказанные в письменной форме, освобождали их от поездки
в Москву.
Послание патриархов, составленное «по поводу предуготовляемого суда над Никоном», по сути дела объявили власть царя беспредельной, а патриарха – ограниченной, отступив, таким образом,
от толкования «симфонии» в духе Эпанагоги. Восточные патриархи,
предугадывая желание Алексея Михайловича, отдавали первенство
в государстве царю, которому должна принадлежать вся полнота власти. Царь не должен «никому же дати славы», то есть власти. Это –
необходимое условие, уберегающее царство от розни и разорения.
Верховная власть царя, имеющая божественное происхождение, простирается на всех его подданных, включая духовенство. Всякий, кто
противится царской воли, достоин наказания. Патриарх подчинен
царю как превосходящему его властью и не может действовать против воли монарха.
В своем послании высокие судьи развивали мысль о невозможности существования в государстве двух равных властей. При этом
авторы проигнорировали, что это утверждение противоречило положениям Эпанагоги2. Архиерей же, пожелавший владеть обеими
властями, подлежит низвержению из-за «сатанинскою гордостию напыщении». Определено было и основание, по которому Никон терял
свой сан: «…не должно надолго оставаться народам без пастырскаго
попечения»3.
1
Севастьянова. С.К. Эпистолярное наследие Патриарха Никона. С. 388.
2
СГГиД. М., 1826. Ч. IV. С. 84.
3
СГГиД. Ч. IV. С. 101.
Глава 5. Отношения светской и духовной властей 443
Алексей Михайлович должен был быть доволен ответами патриархов, авторитет которых перевешивал авторитет Никона и наносил
по его учению сокрушительный удар1. Характерно, что в своем послании восточные архиереи ни разу не упомянули о «симфонии властей». Подобное молчание – тоже позиция, особенно если при этом
в защиту Никона не было сказано ни одного слова.
Неудача не остудила намерение Никона продолжать борьбу. Он
хорошо понимал, что для этого ему надо заручиться поддержкой
восточных патриархов, для чего требуется лишь донести до них всю
правду. В посланиях (текст их был идентичен), которые Никон тайно направлял каждому из первостоятелей, перечислялись все обиды
и «незаконные» действия царя в отношении к церкви. Более того,
Алексей Михайлович был обвинен в нарушении православных канонов. Никон не сдерживался. Ему важно было доказать свою правоту и не допустить появления патриархов в Москве для суда над ним.
«Тогда нача помаду гордети и выситися, и нами глаголемая от заповедей Божиих презирати, и во архиерейския дела вступатися повелением, и судом обладати», – писал Никон2. Письма не дошли до своих
адресатов. Пригляд за патриархом и его окружением был строгий,
и все послания оказались в руках царских слуг. Содержание писем
вызвало крайнее раздражение у царя. Он воспринял их как клевету
и умаление царской чести.
Перехваченные послания усугубили положение Никона. Но
признавая высокий эмоциональный градус царского негодования,
который, несомненно, повлиял на приговор Никону, надо признать,
что к началу суда над патриархом конфликт окончательно приобрел параметры принципиального противостояния. По этой весомой
причине примирение стало невозможным. Ведь оправдание Никона
в любой форме – оставление на патриаршей кафедре или разрешение жить в одном из своих монастырей «отставным» патриархом –
означало бы признание справедливости его притязаний. Это обстоятельство хорошо уловил Н.Ф. Каптерев, писавший, что в этом
случае следовало «рядом с одним великим государем признать законность существования и другого великого государя – духовного,
причем духовный великий государь... заявил бы притязание контролировать все действия и распоряжения светского великого государя и, при случае, налагать на них свое veto, если бы нашел в них
1
Вальденберг В.Е. Древнерусские учения о пределах царской власти. С. 316–319.
2
Севостьянова С.К. Грамота патриарха Никона ко вселенским патриархам как
памятник полемической культуры XVII века // Каптеревские чтения – 7. М., 2009.
С. 182–201.
444
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
что-нибудь, несогласное с существующими церковными правилами
и постановлениями и с градскими законами благочестивых греческих царей»1.
Между тем агентам царя удалось уговорить Антиохийского
и Александрийского патриархов Макария и Паисия приехать в Москву. К этому времени они уже не занимали кафедр, и обещанное им
вознаграждение сыграло немалую роль в их решении принять приглашение. В ноябре 1666 г. патриархи добрались до столицы Русского государства. Встретили их с большим почетом и поместили
в Кремле, на подворье Кирилло-Белозерского монастыря. Сразу же
по приезде их принял царь. В Грановитой палате было устроено угощение, во время которого патриархи сидели за одним столом с государем. Столование окончилось царским подарками гостям. 5 ноября
патриархи вновь были призваны к Алексею Михайловичу и оставались наедине с ним около четырех часов. Нетрудно догадаться, о чем
шла речь. Царь выяснял намерения приезжих греков. Встреча рассеяла последние сомнения относительно их лояльности. Стало ясно, на
чью сторону встанут судьи.
Собор открылся 1 декабря в царской Столовой палате. Присутствовали 29 иерархов, из которых 12 были иноземными православными архиереями2. Напрасно Никон надеялся, что последние, помня
о его грекофильстве, станут на его сторону. Напротив, греки, желая
угодить царю, были куда более лояльными к интересам светской власти, чем русские архиереи.
Первым и главным обвинителем выступил Алексей Михайлович.
Обвинения не отличались новизной. Царь говорил о самовольном
оставлении патриаршества Никоном, когда тот, «никем не гоним»,
отрекся от своего сана. Никон, отвечая, в очередной раз упомянул
об инциденте во время встречи грузинского царевича. Он понял, что
царь стал на него гневаться, и оставил патриаршество. Судьи стали
выспрашивать присутствующих архиереев: правда ли то? Те заявили,
что от великого государя Никону никаких обид не было. «Я об обиде
не говорю, я говорю о государевом гневе», – поправился Никон, подчеркнув, что это не одно и то же. Но Макарий и Паисий не стали вдаваться в тонкости. Они вполне усвоили аргументацию противников
патриарха и объявили, что, оставив престол беспричинно, Никон тем
самым отрекся и от патриаршества.
1
Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. С. 207–208.
2
Макарий (Булгаков) митрополит. История русской церкви. Кн. 7. С. 337–338.
Глава 5. Отношения светской и духовной властей 445
Далее Алексей Михайлович заговорил о вещах, особенно его задевших. Царь упомянул о письмах Никона к восточным патриархам,
в которых на него были возведены «многия безчестья и укоризны».
Судьи-патриархи про то задали вопрос Никону. «Что-де в грамотках
писано, то и писано, а стоял-де за церковные догматы», – лаконично отвечал обвиняемый. Тогда царь потребовал спросить, какие он,
царь, нарушая правила, «вступался во архиерейские дела»? Никон
уклонился от прямого ответа: писал ли о том Константинопольскому
патриарху Дионисию, того не упомнит, а про примеры нарушения его
архиерейских прав вообще промолчал. И вновь собор единодушно
пришел к мнению, что Никон ушел с патриаршества не от обиды, а по
собственному соизволению, беспричинно, «с сердца».
На втором заседании собора Никон был обвинен в клевете: он
будто бы заявил, что все жители Московского государства, начиная
с государя, склонились к латинству и от православия отстали. Обвинители, ударив челом восточным патриархам, просили их от такого
тяжкого поклепа «очистить», а Никона осудить. Восточные патриархи объявили, что на Москве они повсюду видят истинную православную веру, потому Никон – пастырь, позорящий свое стадо, за такую
злую клевету достоин самого тяжкого осуждения.
На следующем заседании, которое состоялось 5 декабря, патриархи признали Никона виновным в своевольном и беспричинном уходе
с кафедры, после чего стали читать специально подобранные правила, дающие канонические основания для осуждения. Когда дошли
до правила: «Кто покинет престол волею без навета и тому впредь
не быть на престоле», Никон взорвался и обрушился на своих судей:
правила эти не апостольские, не вселенских и поместных соборов, отчего он их и не признает. Поднаторевшие в обвинениях патриархи
тут же переспросили: «Так ты не принимаешь как канонический этот
наш собор, который утвержден против тебя четырьмя патриархами?»
«Эти писания не лучше старых бабьих сказок, ибо приводят поддельные каноны», – парировал Никон. Тогда Крутицкий митрополит Павел негодующе заметил, что эти правила признает русская церковь.
Никон вновь возразил: таких правил в русской Кормчей книге нет,
«а греческие де правила не прямые, те де правила патриархи от себя
учинили, а не из правил. После вселенских соборов все де враки, а печатали де те правила еретики, а я де не отрекался от престола, то де
на него затеяли».
После чтения правил и канонов греческие архиереи объявили,
что Никона следует канонически низвергнуть и лишить права совершать службы. «Вы сказали хорошо», – похвалили патриархи греков и обратились к русским архиереям. Ответ был в том же ключе:
446
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
«Пусть он будет низвергнут самым полным образом, ибо он виновен во многих винах». Собор суммировал обвинение, прозвучавшие
в суде: Никон отрекся от престола без всякой законной причины;
Константинопольскому патриарху писал, что русские приложились
«к западному костелу» и отступились от православной веры, чем
русскую церковь «обругал», всех православных христиан и самого
царя обесчестил; соборные правила, по которым судили Никона, он
также отверг и называл «враками», чем бесчестил уже вселенских
патриархов.
12 декабря в Крестовой палате участниками церковного собора
было подписано постановление о низложении Никона. Подчеркнута
была вина Никона, который «влагался в дела неприличныя патриаршему достоинству и власти», отчего учинились многие «смути». То
была услада государю – намек на предосудительные вмешательство
Никона в дела государства. Далее речь шла о публичном его отречении от патриаршества и самовольном оставлении престола и паствы,
о никоновском сопротивлении избранию нового архипастыря. К приговору были присовокуплены обвинения, «заработанные» Никоном
уже на суде – сомнения в правилах, взятых из греческого Номоканона, и оскорблении патриархов. Обвинения таким образом задели самые болезненные точки общественного сознания: оскорбление царя,
нарушение канонов и правил, отступление русских людей от веры1.
Большой Московский собор 1666–1667 годов – важная веха в
истории взаимоотношений царской и церковных властей. Помимо осуждения Никона и раскольников, Собору пришлось выносить
определение о соотношении власти царской и патриаршей. В дискуссии тон задавали греки, готовые признать, что в силу своих нравственных качеств Алексей Михайлович соединяет в своем лице государственную и церковную власть – «воистину архиерей и царь».
Против неожиданно выступили духовные лица, которых трудно было
заподозрить в нелояльности к Тишайшему – крутицкий митрополит
Павел и рязанский архиепископ Илларион2. Они даже отказались
1
История суда над Никоном подробно рассмотрены в следующих работах: Гиббенет Н. Историческое исследование дела патриарха Никона / сост. по офиц. док.
Н. Гиббенет. СПб., 1882. Ч.2. С. 344–378; Зызыкин М.В. Патриарх Никон: его государственные и канонические идеи. В 3 ч. М., 1995. Ч. 3. С. 129–150; Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. М., 1996. Т. 2. С. 209–255.
2
Павел сделал свою карьеру благодаря расположенности к нему Алексея Михайловича. В 1664 году он стал Крутицким митрополитом, на которого возлагались самые
ответственные поручения. Так, в декабре 1664 года, после неудачной попытки Никона
помириться с царем, Павел был послан вслед уехавшему Никону за посохом митрополита Петра. Этот, едва ли не самый почитаемый посох из всех посохов главы церкви,
Глава 5. Отношения светской и духовной властей 447
подписывать соборное постановление о низложении Никона – но не
из-за привязанности к поверженному владыке, а из-за несогласия с
формулой о примате светской власти над духовной. Впрочем, перед
угрозой серьезного наказания возмутители спокойствия быстро сдали свои позиции и, когда их обвинили в заблуждениях «никонианских и папистстских», покаялись. Обоих помиловали уже 8 февраля
1667 года. Но, несомненно, в своем протесте Павел и Илларион не
были одиноки. Все русские архиереи так или иначе стремились сохранить хотя бы толику независимости от светских властей.
Официальное определение собора носило компромиссный характер: «Да будет признано заключение, что царь имеет преимущество
в делах гражданских, а патриарх в церковных, дабы таким образом
сохранилась целою и непоколебимою вовек стройность церковного
учреждения. Все воскликнули: сие есть мнение богоносных отец! так
мыслим все!»1 Дальнейшие развитие этой формулы означало возвращение к неподсудности духовенства светскому суду, обратной стороной чего была утрата судебных функций Монастырским приказом.
Позднее, в 1669 г., были утверждены статьи, по которым следствие,
суд и наказание людей духовного чина передавались церковным властям2. В 1677 году, уже при Федоре Алексеевиче, произошло упразднение Монастырского приказа. Большая часть его дел передавалась в
Приказ Большого Дворца3. По сути, архиереи добились реализации
части программы Никона.
И все же по признанию большинства историков дело Никона –
еще один шаг в подчинении церковной власти светской. И дело не
только в том, что «симфоническое» единство церковно-государственного устройства в трактовке Никона, канонически обосновавшие
право соучастия патриарха в делах государства, не было проведено
в жизнь.
Высшему духовенству был преподан показательный урок, проведена черта, через которую преступать стало опасно. В свое время подобную черту провел Иван Грозный в своем столкновении с митро-
был оставлен Никоном в 1658 году в Успенском соборе. В свой приезд, узнав о том, что
царь вовсе не намеривался с ним помириться, патриарх в сердцах забрал его. Когда же
догнавший патриарха в дороге Павел потребовал вернуть посох, Никон заявил: «Тебя
я знал в попах, а в митрополитах не знаю, кто тебя в митрополиты поставил, не ведаю»
и посох – символ патриаршей власти – не отдал (цит. по: Зиборов В.К., Яковлев В.В.
Павел // Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1998. Вып. 3. С. 5.
1
Цит. по: Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. М., 1996.
Т. II. С. 244–245
2
ПСЗ. СПБ., 1830 Т. I. № 412. С. 698-715; ПСЗ-I. Т.I. № 442. С. 800–802.
3
ПСЗ-II. СПб., 1830. № 711. С. 148.
448
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
политом Филиппом. Он, «местник» Божий, отобрал у первостоятеля
право судить и оценивать поступки царя, единственно ответственного перед Богом.
В столкновении с Никоном Тишайший еще больше сузил пространство свободы церкви. Решение Большого Московского собора
об обязанности повиновения царю в государственных делах совсем
не коррелировалось с обязанностью царя повиноваться священству
в делах церковных. Царь не просто покончил с претензиями священства на политическую самостоятельность, но, во многом, с самостоятельностью церкви вообще. Граница возможного была проведена заново, указав архиереям, через что можно переступать, а через
что – смертельно опасно. Утверждение этой модели во многом было
связано с тем, что она наиболее полно соответствовала устоявшимся
общественным представлениям о соотношении святительской и царской власти1. Взгляд на царя как на источник всякой власти оставлял
мало место для права священства выносить какой-либо вердикт относительно дел и поступков государя и уж тем более вмешиваться
в дела управления.
Н.Ф. Каптерев писал, что, низложив Никона, царь вообще мог
«прекратить у нас существование патриаршества, не встречая при
этом никаких серьезных препятствий»2. Но, конечно, у второго Романова и в мыслях этого не могло быть. Сам Алексей Михайлович
страшился нарушить церковные заповеди и наставления и главным
своим делом считал «люди Божии рассуждати в правде»3. Освобождение от доминирующего духовного и морального влияния церкви, от
церковного канона – все это было делом будущего. Напротив, византийская сакрально-имперская идея, овладевшая Тишайшим, предполагала правление по образцу «древних благочестивых греческих
царей», непременно с патриархом как неотъемлемой и обязательной
частью «симфонии властей». Сами эти образцы, однако, давно были
1
Разумеется, случались и рецепции. В 1686 г. подьячий Новодевичьего монастыря Осип Титов поднес правительнице сочинение, в которой уподобил царей Петра
и Ивана Моисею и Давиду, регеншу Софью – Деворе, а патриарха Иоакима сопоставил
с Аароном. Аналогия должна была подчеркнуть соотношение властей, причем в пользу
церкви: патриарх Иоаким возвысился над царями, «яко второй Аарон». Обративший
внимание впервые на этот случай, А.И. Богданов отметил, что незадачливый панегирист, вопреки традиции, не был пожалован наградой за свой «немалый труд». Это было
проявление явного неудовольствия – таким образом сочинителей приучали правильно думать… См.: Богданов А.П. Стих торжества: рождение русской оды, последняя четверть XVII – начало XVIII века. 2012. С. 162–164.
2
Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 1. С. 270–272.
3
Собрание писем царя Алексея Михайловича. М., 1856. С. 225.
Глава 5. Отношения светской и духовной властей 449
скроены по самодержавным лекалам и после дела Никона еще более
превращали «патриаршую власть в России в фикцию в части ее влияния на государственные дела»1.
Новый виток в развитии отношений между светской и церковной
властями приходится на последнюю треть XVII в. Обращаясь к теме
церковно-государственных отношений этого периода, можно выделить два главных направления взаимодействия светских и духовных
властей. Первое было связано с борьбой с противниками церковной
реформы. Размах противостояния давно вышел за пределы церкви
и приобрел характер масштабного социокультурного раскола общества. В гонениях на старообрядцев церковь и государство нуждались
друг в друге. И хотя в верхних этажах общества оставалось немало
сторонников старой веры, церковь и государство в целом были единодушны относительно характера проводимой политики, начиная
с пастырского увещевания и кончая передачей закосневших в неповиновении раскольников в карающие руки государства.
Второе направление было следствием процессов секуляризации,
происходящих в культуре и обществе. Церковь столкнулась с необходимостью приспособиться к этим новым реалиям, сохранив при
этом свое лицо и приверженность к православным обычаям. Особенно злободневной оказывалась реакция на западноевропейские
новшества. По мере их проникновения все явственнее обозначилась
несовместимость многих западных «новин» со старомосковским благочестием. Чего только стоила в этом плане история с неприятием
икон, написанных в стиле недопустимого «живства», против которых
и Никон, и его оппонент Аввакум начали настоящую войну.
Проблема для ортодоксально настроенных церковников-грекофилов заключалась, однако, в том, что многие западноевропейские
новшества были привнесены в русскую жизнь светской властью. Таким образом, в своем отторжении части новаций духовенство сталкивалось с властью и ее представителями. Конечно, это столкновение
отличалось от того, что произошло при патриархе Никоне. Время системного противостояния, или, точнее, попытки подняться до этого
уровня, прошло безвозвратно. Отныне устремления консервативно
настроенного духовенства были намного скромнее: минимизировать
наиболее разрушительные с их точки зрения изменения в культуре
и укладе жизни. Главного противника они видели в православных
выходцах из Речи Посполитой, воспринявших в силу особенностей
1
Скрипицына Е.В. Церковно-государственные взаимоотношения во второй по-
ловине XVII века. С. 247.
450
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
малороссийского духовного образования разрушительные для «истинной веры» элементы западноевропейской культуры и католической веры. Борьба традиционалистов-грекофилов с западниками-латинствующими стала заметным явлением в духовной и общественной
жизни второй половины XVII столетия.
Несколько тем стали предметом обсуждения. Бурная полемика
развернулась вокруг пресуществления Святых даров – преложения хлеба и вина в тело и кровь Христа во время Таинства Евхаристии. Различия, существовавшие между православной и католической церквами в этом вопросе, вызывали острые споры. Сама же
болезненная реакция была следствием обостренного отношения
верующих к обряду. То была прямая рефлексия на реформу Никона, накал которой лишь возрос после решений Московского собора
1666–1667 гг. Выходцы из Речи Посполитой переняли католический
взгляд на время преложения Даров и естественно столкнулись с русским и греческим духовенством, решительно воспротивившимся
проникновению в Москву этого «яда латинской прелести».
Расходились стороны и в вопросах обучения. Камнем преткновения стал язык обучения. Традиционалисты отстаивали греческий
язык. Западники видели таковым латынь. Примечательно, что вопрос не ставился: или – или. Речь шла о соотношении, доминировании одного языка над другим. Тем не менее спор имел принципиальный характер, поскольку это был спор о будущем векторе движения.
Латынь являлась языком не только католической мессы и папской
буллы, но и европейской науки. Греческий язык оставался основным
языком православного богословия. Однако в остальном сфера его
применения сокращалась. Иначе говоря, в перспективе это был тупиковый путь развития. Время требовало «обмирщения» образования,
развития светского просвещения, за которые ратовали западники.
В этом заключался социокультурный смысл конфликта.
Идеологические противостояния всегда болезненны, особенно
если они связаны с верой. Казалось бы, позиции традиционалистов
с падением Никона и разрешением трений с властью стали незыблемыми. Грекофильство почти безраздельно господствовало в среде
церковных иерархов. Однако у западников в противостоянии с ними
появился сильный союзник – симпатии властей предержащих.
В этом не было одного только желания следовать моде, привнесенной с Запада. Верхи общества интуитивно чувствовали, что будущее
за латинствующими. Конечно, крайности последних их пугали и ими
отвергались, но так же отвергались крайности традиционалистов, готовых возвести вокруг православной Руси глухие стены.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]