Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 371
ностей» не трогать и королю их не выдавать. Послы воспротивились:
такого «николи не бывало и впредь не будет», чтобы за государя веру
учинить. Сомневаться же казакам в царском слове не пристало, государь его не нарушит – присягайте смело!
В ответ последовало возражение: польские короли присягают своим подданным. Бутурлин был искренне возмущен подобным сравнением: «Польские подданным своим присягают, но этого в образец
ставить не пристойно, потому что это короли неверные и не самодержцы, на чем и присягают, на том никогда в правде своей не стоят»,
когда как «у нас государсткое слово пременено [переменено. – И. А.]
не бывает». В конце концов полковники уступили и стали целовать
крест, отказавшись от своего требования.
Случившееся – вовсе не недоразумение, а столкновение двух
политических сознаний и менталитетов. Послы привнесли с собой
московский взгляд, где все – «государевы холопишки», которым немыслимо целовать крест за богоданного самодержца. Старшина же
исходила из шляхетских представлений о праве, которые они, будучи в составе Речи Посполитой, вполне усвоили, но никогда в полном
объеме этими правами не обладали. Эти представления предусматривали некое «договорное начало», скрепленное взаимной присягой.
Для боярина Бутурлина, аристократа «московской закваски», требование целовать крест за царя воспринималось как покушение на
«государеву честь». Казацкой старшине предложен был иной стиль
обращения с самодержцем: после церемонии клятвоцелования, став
подданными государя, они могли бить челом и просить, а не требовать, о «милости», положившись на государеву добрую волю. И в самом деле, в марте 1654 г. царь Алексей Михайлович подтвердил права и вольности Войска. Но сделано это было как «милость», а не как
«право» новых подданных1.
Но вернемся в 1613 г. Избрание не стало реставрацией самодержавных порядков времен Ивана Грозного. Смута подняла такой
ураганный ветер, что после ее окончания волны общественной активности еще долго не утихали. Богоданный, но все же выбранный,
государь утверждает Правду, которую от него ждут его подданные.
Причем кредит доверия, отпущенный монарху, не вечен. Источившееся долготерпение подданных теперь соседствовует с их убежденностью в своем праве напоминать о себе. Такое проявление сословной активности принимало формы, адекватные восприятию власти
«местника Божия»: можно и нужно просить, но смиренно. Допусти-
1
См.: Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М., 2003. С. 254–260.

372
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
мо даже требовать, но согбенно. Истинный «богопоставленный» монарх отличен от тирана по способу употребления власти: его благочестие – залог торжества Правды и процветания подданных.
Калейдоскоп лиц на троне в годы Смуты привел к еще одной новации в представлениях современников, которую очень образно передал В.О. Ключевский: «Из-за лица (государя) проглянула идея, и эта
идея государства, отделяясь от мысли о государе, стала сливаться
с понятием о народе»1. Пока еще во многом остается загадкой, почему
сословия, чьи выборные органы возложили на себя функции государства, поспешили забыть об этой практике. Это попятное движение,
вновь соединившие государя-вотчинника с вотчинным государством,
особенно ярко проявилось в последовавшем «затухании» деятельности земских соборов2. Участие в них становится для представителей
сословий обременительной повинностью3. «Угасание» проглядывается и в изменении соотношения между «государевым делом» и «земских делом». Если в первой половине в важных официальных актах
«земское дело» следует за «делом государевым», то с середины оно
начинает вытесняться, а даже поглощаться «делом государевым»4.
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 63.
2
Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.
С. 387.
3
Шмелев Г. Отношения населения и областной администрации к выборам на
земские соборы в 17 веке // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому. М.,
1909; Кабанов А. Организация выборов на земские соборы XVII века // ЖМНП.
1910, сентябрь. С. 121–126; Андреев И.Л. Дворянские выборные на Земских соборах
в XVII веке // Научные труды МГПИ. Серия: Социально-исторические науки. Ч. 1.
М., 1994. С. 121–130.
4
Приведем несколько примеров упоминания «государева» и «земского дела»
в документах первой половины XVII в. Для этого периода можно даже говорить о расширении толкования понятия «земское дело», частично распространявшееся на то, что
прежде относилось исключительно к прерогативе «государева дела». Этим признается
заинтересованность земских людей и их право соучаствовать в деле. В 1622 г. окольничему С. Головину указано было «быть у государевы великого дела и у земского у большого сыску поместных и денежных окладов…». Думные чины, согласно присяге, обязаны были «всякие государевы и земские дела делати» (1653). Патриарху Филарету
ставили в заслугу особое попечение об интересах: «Не только слово Божие исправлял,
но и земскими делами всеми правил; многих освободил от насилия, при нем никого не
было сильных людей, кроме самих государей; кто служил государю и в безгосударское
время и был не пожалован, тех всех Филарет взыскал, пожаловал, держал у себя в милости и никому не выдал» (Памятники русского права. М., 1959. Вып. 5. С. 506–507;
ПСЗРИ. Т. 1. № 114).
В конце столетия о земских делах упоминается в документах, вызванных особо
значимыми начинаниями правительства. Так, в связи с военными и налоговыми изменениями конца 1670-х – начала 1680-х гг., по указу царя Федора Алексеевича, «для

Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 373
Несомненно, что ключ к объяснению этого феномена – во взгляде
и в восприятии русскими людьми царской власти.
Таким образом, за годы Смуты окончательно сформировался избирательный канон, отразивший фундаментальные представления
о царской власти. Исследователи выделяют в нем такие неотъемлемые элементы, как богоизбранность кандидата – убежденность в том,
что единственным источником законной царской власти может быть
только Бог; наследственность (династическая преемственность);
единодушие сословий при избрании1.
Надо заметить, что эти основополагающие элементы избирательного канона появились еще в начале Смуты, в 1598 г. Однако дальнейшее его развитие стало не просто механическим повторением
избрания Бориса Годунова. Под влиянием последующих событий
постепенно изменяется соотношение базовых элементов канона. На
первый план все более выходит то, что было призвано засвидетельствовать и подтвердить предызбранность претендента. Это было
естественное следствие череды смен власти, каждая из которых
в одночасье превращала богоданного монарха в «окаянного еретика», «законопреступника», «злого властолюбца» и т. д. Потребность
принять «единомысленное множество» не как человеческое измышление, а как Божественный промысел, усложнял процедуру избрания
и умножил требования к власти и ее носителю. «Не мы тебя избираем, но Бог тебя изобрал нам за твое к Богу великое страдание и терпение, а мы тебя, государь, избираем по Божию благословению», – эта
сентенция из «Сказания о царстве царя Феодора Иоанновича» (речь,
впрочем, касалась избрания Василия Шуйского, который, в соответствии с каноном, упорно отказывался от высокой чести) наиболее
полно выражает официальный взгляд / требование к выборному монарху, которому следует постоянно подтверждать свою «богопоставленность» на престол2.
его государевых ратных и земских дел» велено выслать из городов в Москву дворян
и детей боярских окладчиков» (РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Д. 628. Л. 827).
Надо признать, что эти понятия требуют прежде всего семиотического осмысления. Термины «дело государево» и «дело земское», по справедливому замечанию М.М. Крома, отнюдь не всегда тождественны понятию «политика» (Кром М.М.
К пониманию московской «политики» XVI века: Дискурс и практика российской
позднесредневековой монархии // Одиссей: человек в истории. М., 2005. С. 283–303).
1
Антонов Д.И. Цари и самозванцы: Борьба идей в России Смутного времени.
С. 30–31, 37.
2
РИБ. СПб., 1891. Т. 13. Стб. 833. О «Сказании» см.: Енин Г.П. Сказание о царстве
царя Феодора Иоанновича // Словарь книжников и книжности Древней Руси. XVII в.
Ч. 3. СПб., 1998. С. 451–454.

374
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
События Смуты еще долго волновали современников, побуждая их к осмыслению того, что произошло с ними и со страной. Одним из таких памятников стал трактат «О причинах гибели царств»
(«Описание вин или причин, которыми к погибели и к разоренью
всякие царства приходят, и которыми делами в целости и в покою
содержатца и строятца»). Не столь популярный, как «Сказание» Авраама Палицына, но, несомненно, более известный, чем труд Ивана
Тимофеева, этот памятник общественной мысли представляет собой
своеобразную рефлексию на события Смутного времени. Его проблематика шире, нежели Смута, – речь идет о причинах гибели царств
вообще. Однако в самом подборе темы, примерах и в рассуждениях
проглядывает стремление дать ответы на вопросы, заданные именно
Смутой.
Повесть видит главные причины в гибели царств в «злобе», «хотении», «гордости» и в «неправде» «властей» и «начальников». Канут
в Лету царства, по воле и суду Бога, но вершится суд Божий за грехи
и преступления, которые совершают люди: «А приходит гнев Божий
на все люди злоб ради их, к сим же и за грехи началников». В тех государствах, где нет «единомыслия» между монархом и подданными, все
приходит к тому, что царство переполняется злобой и грехами человеческими, за что и следует наказание. Истинный правитель должен
стремиться к «единомыслию» со своими подданными, к тому, чтобы
быть для них «образцом всяких добродетелей», ибо «каковых нравов
будет царь, таковы же, смотря на него, будут и подданные его».
Государю не следует действовать «силою и неправдою, поскольку власть царя-«мучителя» не может быть прочной. Автор повести
выступает против перемен в законах и судебниках, ведь последствия
этого – смута и мятежи. Всякие перемены, если и могут произойти,
должны служить к выгоде («корысти») всех людей, а не узкому кругу
начальствующих. В этом смысле повесть сдержана и консервативна,
отражая настроение общества, которое еще не пришло в себя после
катастрофы Смуты.
Примечательно, что автор видит зло в том, что «честные люди
и в государстве заслуженные от чинов великих и честных откиненые».
В этом он расходится с послесмутной практикой. Повесть выдвигает
на первый план личные заслуги «честных людей», что свидетельствует о политических симпатиях автора, стоявшего, по-видимому, близко к кругу приказных и неродовитых служилых людей.
Избежать крушение царств помогает строгий порядок, в котором
бояре имеют право «волно» говорить «о делех надобных». «Начальники» должны судить по судебникам, без злоупотреблений и корысти. Не обошла Повесть и вопроса о заимствованиях: автор – про-

Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 375
тивник «обычаев иноземских». Он уверен, что перемены в укладе
жизни под влиянием привнесенного извне не приносят «добраго
конца в государстве»1.
Первый известный список Повести датируется началом XVII в.
В отличие от произведений современников Смуты, в ней нет имен
виновников и конкретных обвинений. Повесть отталкивается от событий Смуты, но… без Смуты и в поиске причин крушения Царств
ограничивается общими рассуждениями и примерами из античной
истории. В Повести больше учительства и поучения по поводу того,
каков должен быть идеальный правитель. Для первых послесмутных
десятилетий то был один из самых востребованных запросов общества, которое переосмысливало драматические события, старательно
обходя острые углы2.
Повесть «О причинах гибели царств» относится к переводной литературе3. Однако в контексте изучения общественной мысли важным представляется то, что побудило автора-переводчика обратиться
именно к этому произведению. Он, несомненно, увидел в нем то, что
будет интересно и востребовано его читателям. Все это свидетельствует о том, насколько по-разному общество рефлексировало по поводу Смуты.
С окончанием Смуты новая династия остро нуждалась не только
в восстановлении прежних органов власти и их нормальном функционировании. Необходима была государственная доктрина, не новая,
поскольку династия пришла под знаменами старины, но обновленная. Это обновление было связано со Смутой, оставившей такие отметки в общественном сознании, что полный возврат к старому был
1
О причинах гибели царств / подг. текста и коммен. М.А. Салминой; пер. О.В. Творогова // БЛДР. Т. 14. С. 642–667; Салмина М.А. «О причинах гибели царств», сочинение начала XVII века // ТОДРЛ. М.; Л., 1954. Т. 10. С. 332–352; О причинах гибели
царств // Словарь книжников и книжности Древней Руси. XVII в. Ч. 2. СПб., 1993.
С. 413–414; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и западная Европа. М., 1976.
С. 323.
2
Яковлев А.И. «Безумное молчание»: причины Смуты по взглядам русских современников ее // Сборник статей, посвященный В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 652–678.
3
Историки литературы до сих пор спорят об авторстве Повести и ее происхождении. А.И. Соболевский отнес ее к памятникам переводной неолатинской литературы.
Он обратил внимание на многочисленные полонизмы произведения и заметил, что это
«скорее перевод, чем компиляция из нескольких источников». В списках встречается
имя переводчика – Василий Садовулин. Высказываются предположения, что повесть
принадлежит русскому автору-анониму, который предпочел выдать ее за переводное
произведение. В нашем случае не столь важен вопрос об авторстве, важен интерес в обществе к самой теме. Причем «отвлеченный» характер переводной повести по мере
удаления от событий Смуты становился скорее достоинством, чем недостатком.

376
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
невозможен. Слишком сильной была тень прошлого с выборностью
государей, участием «всей земли» в решении общегосударственных
вопросов, с определением легитимности правителей, которые с необычайной легкостью превращались из «праведных» царей в «ложные». Это обновление должно было быть признанным всем обществом, в ярком «православном обличии».
Но начиналось все со «скромной» рефлексии по поводу горьких
воспоминаний о недавнем прошлом. Русские люди «понаказались»
Смутой. Это расхожее объяснение бесчисленных бедствий требовало
от Романовых убедить подданных, что с новой династией Божественное покровительство вернулось на русскую землю.
Избрание и венчание Михаила Федоровича были только первыми шагами на пути создания образа возрождаемого Богоспасаемого
Царства. Следующим важным шагом стало возвращение из польского плена Филарета Никитича. Вся эта церемония, начиная с торжественной встречи пленника, его интронизация и вступление на
церковное и государственное поприще, не случайно получила подробное освещение в официальных источниках. Этим подчеркивалась
наконец-то обретенная долгожданная полнота царства, когда рядом
с царем появляется «статусно» ему соответствующий патриарх. Более того, восхождение Филарета на патриарший стол имело сходство
с царским венчанием, особенно в части одного из главных элементов
церемонии – диалога царя с патриархом1.
Идея божественного избранничества царя и патриарха, где патриарх Филарет, не только главный «молитвенник» и духовный наставник, но еще и «телесный отец» молодого государя, реализуется далее
в обретении Филаретом светского титула «великий государь». «Божественная двоица», о которой писали в Никоновском Служебнике,
в 1619 г. воплотилась в действительность.
В научной литературе сосуществование двух «великих государей»
часто характеризуется как своеобразное двоевластие, с той, впрочем,
оговоркой, что последнее слово чаще всего оставалось за властолюбивым Филаретом2. Одно из доказательств – изменения при дворе
(опала Салтыковых, думного дьяка И. Грамотина) и во внешнеполитическом курсе, который, отражая настрой Филарета, приобрел ярко
выраженный антипольский характер3. Но для подданных подобный
1
Богданов А.П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М.,
2001. С. 21.
2
Соловьев С.М. Соч. Кн. V. С. 117–118; Костомаров Н.И. Русская история в жиз-
неописании ее главнейших деятелей. М., 2017. С. 381–382, 397.
3
Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московско-
го государства. М., 1976. С. 413

Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 377
тандем значил иное: два «великих государя» давали надежду на достижение долгожданных «тишины» и «покоя». Для того чтобы картина была законченной, требовались вещественные знаки, подтверждавшие божественное избранничество. Одним из таких знаков стала
Риза Христа, дарованная иранским шахом Аббасом I Михаилу Федоровичу и патриарху Филарету. Риза была взята «в Иверской земле...
в которой Христос распят»1. После того как была признана подлинность шахского подношения, для Ризы Христа в Успенском соборе
соорудили специальную сень, куда по праздникам выставляли ковчег
со святыней, рядом с молельным местом царя2.
Риза Христа стала искомым поводом для прославления нового
правителя, зримым доказательством божественного покровительства. Она же должна была засвидетельствовать восстановление статуса Москвы как сакрального центра православия и священного местопребывания царей3.
Одной из центральных задач, вставших перед новой династией,
являлось достижение легитимности, бесспорной в глазах своих подданных. Смута приучила к сомнению – недаром на протяжении всего времени доносы и следственные дела о «непригожих речах» были
непременными спутниками приказного делопроизводства4. И одного
утверждения о богоизбранности вкупе с кнутом и дыбой было явно
недостаточно. Проблема легитимации для Романовых оставалась
столь острой, что стала неотъемлемым элементом официальной доктрины власти. В общественном сознании должны были утвердиться
представления о неразрывной связи новой династии с благочестием
и благополучием, которые будут сопутствовать ей и только ей. Для
этого в ход были пущены все средства как традиционные, так и новые,
«сильнодействующие», призванные искоренить не просто соперников, а сам умысел стать таковыми. Романовы продолжали подспудно
вести войну с наследием Смуты, которая для них не закончилась ни
в 1613, ни в 1618 г.
Недоброжелателей и соперников у новой династии хватало. Не
следует забывать, что первая половина царствования Михаила Федоровича была омрачена существованием еще одного «законного»
1
Белокуров С. Дело о присылки шахом Аббасом ризы господней царю Михаилу
Федоровичу в 1625 году. М., 1891. С. 13.
2
См.: Ненарокомова И.С. Государственные музеи Московского Кремля. М., 1987.
С. 175.
3
См.: Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации:
Латинский Запад и православный Восток. М., 2007. С. 216–217.
4
См.: Новомбергский Н.Я. Слово и дело государевы: в 2 т. М., 2004.

378
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
претендента на престол – королевича Владислава, который не спешил отказаться от своих прав. И хотя в реальной политике претензии
королевича оставались не более чем средством давления Варшавы на
Москву, кто мог с уверенностью сказать, что из туманных претензий
Владислава не могло вырасти нечто большее? Королевич на исходе
Смуты уже подходил к Москве. Приступ был отбит, однако трудно
определенно утверждать, что было главной причиной его неудачи –
стойкость защитников столицы, связанных присягой Михаилу Федоровичу, или безденежье королевской казны, не способной уплатить
жалованье войску Владислава? Во всяком случае, первый Романов
мог вздохнуть свободно лишь после заключения Поляновского «вечного мира» в 1634 г., когда избранный польским королем Владислав IV отказался от своих претензий на российский царский трон.
Еще один «скелет» в шкафу Романовых – самозванство. Этот феномен преследовал династию на протяжении многих десятилетий.
История XVII в. доказала, что страх Романовых перед самозванством
был преувеличен. Но это можно было утверждать, лишь много лет
спустя, не получив «нового издания» самозванства, сопоставимого по
масштабам с историей Лжедмитрия I. Подобное в самом деле, больше
не повторялось. Отчасти – именно из-за превентивных мер Романовых, дувших по большей части на воду. Страх перед самозванством
прослеживается в законодательстве, в текстах присяги, в неутомимом
преследовании не только каждого самозванца, а просто авторов нелицеприятных высказываний о Романовых. Эта мания заставляла раз
за разом повторять и обновлять аргументацию правомерности избрания Михаила Романова как единственного кандидата на престол. Обратной стороной этой «пропагандистской войны» было разоблачение
самозванцев, развенчание их претензий на царское происхождение1.
По-видимому, самозванство стало одним из побудительных мотивов, заставивших Филарета при своем возвращении усилить тему династической преемственности. При своем восхождении на патриарший престол он, в частности, объявил, что его сын законно сидит «на
престоле прародителей... прадеда... Иоанна Васильевича... и деда...
Феодора Ивановича... и прочих прежде бывших царей российских»2.
1
См.: Лукин П.В. Народные представления о государственной власти России
XVII века. М., 2000. С. 103–169; Успенский Б.А. Царь и самозванец // Успенский Б.А.
Избр. труды. М., 1994. Т. 1; Усенко О.Г. Самозванчество на Руси: норма или патология? // Родина. 1995. № 1; Андреев И.Л. Анатомия самозванства // Наука и жизнь.
1999. № 10. С. 110–117.
2
СГГД.Ч. III. М., 1822. С. 200. См.: Богданов А.П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 32.

Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 379
Идея богоизбранности Романовых была неразрывно связана
с процессом сакрализации царской власти. Причем по мере «превращения» московского государя во Вселенского православного Царя,
а Московского государства – во Вселенское православное царство
потребность в сакрализации только возрастала. Романовы подняли
обожествление власти на новый уровень, напрямую связав ее с личностью монарха. При Алексее Михайловиче поминание имени царя
входит в чин богослужения. Позднее эта практика распространяется на всех членов царствующего дома1. Интенсивно сакрализуется
пространство вокруг монарха2. Цветовая гамма, восходящая к двору византийских императоров, воплощается в интерьерах и царских
одеждах. Царская «монополия» распространяется на красные и золотые цвета. Это не значит, что эти цвета недоступны придворным. Но
пышное облачение царедворцев с использованием «царских цветов»
подразумевало разрешение государя и, главное, становилось частью
священного пространства вокруг монарха, прославляя его могущество и богатство3. Не случайно накануне важных дворцовых церемоний несостоятельным московским чинам раздавалось из казны платье. В цене была не только пышность, но и многолюдность.
1
См.: Филарет (Дроздов). Письма митрополита Московского Филарета к наместнику Свято-Троицкой Сергиевы лавры архимандриту Антонию. М., 1881. T. IV.
С. 339–342.
2
Сакрализация находила воплощение, в частности, в убранстве дворца. Интерьеры дворца отражали царские вкусы и мировоззренческие установки. Так, известно
пристрастие Алексея Михайловича к изображению библейских образов и притч. Язык
красок и композиция становились выразителями целой идеологии. В 1672 г. по указу
Алексея Михайловича были обновлены росписи Золотой палаты. Вот некоторые сюжеты: роспись «Сын премудр веселит отца и мать», на которой представлены покои,
в которых царь обнимает сына, а у сына – книга в руках. «Наказание (здесь поучение)
приемлет источник бессмертия; из уст праведного каплет премудрость». Роспись: царь
в палате сидит «на престоле млад», ангел возлагает на его главу венец. Из правой руки
царевой вода «пущена»; в той воде стоят нагие люди, склонившиеся перед царем. Вода
здесь – образ мудрости, научения, исходящих от праведного царя и ниспадающих на
внимающих подданных.
Отдельные росписи сопровождались подписями: «Путие праведных подобны свету светятся» и «Сердце царево в руце Божие». То были любимые библейские притчи Алексея Михайловича. Несомненная духовная привязанность царя к подобным
высказываниям и сюжетам связана со стремлением подчеркнуть свою причастность
к небесному. Это было нужно ему и его подданным: ему – править, им – повиноваться. См.: Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации.
С. 194–248.
3
Епифановский П.В. Цветовая символика двора по свидетельствам иностранцев
XVI–XVII веков // Верховная власть, элита и общество в России в XIV – первой половины XIX века: Российская монархия в контексте европейских и азиатских монархий
и империй. М., 2009.

380
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
В царствование Алексея Михайловича был отчеканен так называемый иконный золотой с изображением царя в виде святого с нимбом
и Христа на лицевой стороне. Это было уже явное подражание монетам-златникам византийских императоров1. Правители с нимбом
и ранее эпизодически появлялись на иконах, где нимб свидетельствовал о святости царской власти. Но в данном случае в контексте
происходящего речь уже шла о претензии Тишайшего на святость.
Широкое распространение со второй половины XVII в. получила панегирическая литература, восхвалявшая деяния и личные качества
правителей. Стиль барокко, воспринятый русскими интеллектуалами при посредничестве и прямом участии выходцев с Украины и из
Белоруссии, оказался как никакой другой подходящим для этого.
Наконец, слово «святой» стало употребляться при титуловании
царя. Во время большого Московского собора 1666/1667 г. Паисий
Лигарид отстаивает право царя на богоименование и называет Алексея Михайловича богом2. Эта крайность – лишь подтверждение общей тенденции. В свою очередь, патриарх Никон упрекал Тишайшего, что тот не останавливал кричавших ему «Ты – Бог земной»3.
Надо заметить, что уподобление русскими людьми царя Богу
вызывало у иностранцев, носителей иного культурного кода, недоумение. Утверждение, что «московиты» «считают своего царя за
высшее божество», как уже отмечалось, появились в сочинениях
западноевропейских интеллектуалов еще в XVI в. Не изменилась
картина и позднее. Об этом писал современник Смуты, голландец
Исаак Масса. В середине столетия ему вторил голландец Николаас Витсен: «Русские его (Алексея Михайловича. – И. А.) почти
обожествляют...»4 Позднее, не обременяя себя доказательствами,
эту оценку подтвердит обосновавшийся при дворе Петра I датчанин Иоганн Корб: русские повинуются «своему государю не столько
как подданные, сколько как рабы, считая его скорее за Бога, чем за
государя»5. Разумеется, все эти высказывания – реакция прежде всего на поведение «московитов», демонстрирующее беспрекословное
послушание своему государю. Тем не менее в этих наблюдениях – не
просто повторение устоявшегося стереотипа, привычного для запад-
1
Спасский И.Г. «Византийский» золотой Алексея Михайловича // Византийский
временник. М., 1982. Т. 43. С. 192–196.
2
Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. М., 1996. Т. 2.
С. 243.
3
См.: Зызыкин М.В. Патриарх Никон: Его государственные и канонические идеи.
М., 1995. Ч. 2. С. 18.
4
Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. С. 150.
5
Цит. по: Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1994. Т. 1. С. 111.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
