Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 371
ностей» не трогать и королю их не выдавать. Послы воспротивились: такого «николи не бывало и впредь не будет», чтобы за государя веру учинить. Сомневаться же казакам в царском слове не пристало, госу­дарь его не нарушит – присягайте смело!
В ответ последовало возражение: польские короли присягают сво­им подданным. Бутурлин был искренне возмущен подобным срав­нением: «Польские подданным своим присягают, но этого в образец ставить не пристойно, потому что это короли неверные и не само­держцы, на чем и присягают, на том никогда в правде своей не стоят», когда как «у нас государсткое слово пременено [переменено. – И. А.] не бывает». В конце концов полковники уступили и стали целовать крест, отказавшись от своего требования.
Случившееся – вовсе не недоразумение, а столкновение двух политических сознаний и менталитетов. Послы привнесли с собой московский взгляд, где все – «государевы холопишки», которым не­мыслимо целовать крест за богоданного самодержца. Старшина же исходила из шляхетских представлений о праве, которые они, буду­чи в составе Речи Посполитой, вполне усвоили, но никогда в полном объеме этими правами не обладали. Эти представления предусматри­вали некое «договорное начало», скрепленное взаимной присягой. Для боярина Бутурлина, аристократа «московской закваски», тре­бование целовать крест за царя воспринималось как покушение на «государеву честь». Казацкой старшине предложен был иной стиль обращения с самодержцем: после церемонии клятвоцелования, став подданными государя, они могли бить челом и просить, а не требо­вать, о «милости», положившись на государеву добрую волю. И в са­мом деле, в марте 1654 г. царь Алексей Михайлович подтвердил пра­ва и вольности Войска. Но сделано это было как «милость», а не как «право» новых подданных1.
Но вернемся в 1613 г. Избрание не стало реставрацией само­державных порядков времен Ивана Грозного. Смута подняла такой ураганный ветер, что после ее окончания волны общественной ак­тивности еще долго не утихали. Богоданный, но все же выбранный, государь утверждает Правду, которую от него ждут его подданные. Причем кредит доверия, отпущенный монарху, не вечен. Источив­шееся долготерпение подданных теперь соседствовует с их убежден­ностью в своем праве напоминать о себе. Такое проявление сослов­ной активности принимало формы, адекватные восприятию власти «местника Божия»: можно и нужно просить, но смиренно. Допусти-
1
См.: Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М., 2003. С. 254–260.
372
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
мо даже требовать, но согбенно. Истинный «богопоставленный» мо­нарх отличен от тирана по способу употребления власти: его благо­честие – залог торжества Правды и процветания подданных.
Калейдоскоп лиц на троне в годы Смуты привел к еще одной нова­ции в представлениях современников, которую очень образно пере­дал В.О. Ключевский: «Из-за лица (государя) проглянула идея, и эта идея государства, отделяясь от мысли о государе, стала сливаться с понятием о народе»1. Пока еще во многом остается загадкой, почему сословия, чьи выборные органы возложили на себя функции государ­ства, поспешили забыть об этой практике. Это попятное движение, вновь соединившие государя-вотчинника с вотчинным государством, особенно ярко проявилось в последовавшем «затухании» деятельно­сти земских соборов2. Участие в них становится для представителей сословий обременительной повинностью3. «Угасание» проглядыва­ется и в изменении соотношения между «государевым делом» и «зем­ских делом». Если в первой половине в важных официальных актах «земское дело» следует за «делом государевым», то с середины оно начинает вытесняться, а даже поглощаться «делом государевым»4.
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. С. 63.
2
Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.
С. 387.
3
Шмелев Г. Отношения населения и областной администрации к выборам на земские соборы в 17 веке // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому. М., 1909; Кабанов А. Организация выборов на земские соборы XVII века // ЖМНП. 1910, сентябрь. С. 121–126; Андреев И.Л. Дворянские выборные на Земских соборах в XVII веке // Научные труды МГПИ. Серия: Социально-исторические науки. Ч. 1. М., 1994. С. 121–130.
4
Приведем несколько примеров упоминания «государева» и «земского дела» в документах первой половины XVII в. Для этого периода можно даже говорить о рас­ширении толкования понятия «земское дело», частично распространявшееся на то, что прежде относилось исключительно к прерогативе «государева дела». Этим признается заинтересованность земских людей и их право соучаствовать в деле. В 1622 г. окольни­чему С. Головину указано было «быть у государевы великого дела и у земского у боль­шого сыску поместных и денежных окладов…». Думные чины, согласно присяге, обя­заны были «всякие государевы и земские дела делати» (1653). Патриарху Филарету ставили в заслугу особое попечение об интересах: «Не только слово Божие исправлял, но и земскими делами всеми правил; многих освободил от насилия, при нем никого не было сильных людей, кроме самих государей; кто служил государю и в безгосударское время и был не пожалован, тех всех Филарет взыскал, пожаловал, держал у себя в ми­лости и никому не выдал» (Памятники русского права. М., 1959. Вып. 5. С. 506–507; ПСЗРИ. Т. 1. № 114).
В конце столетия о земских делах упоминается в документах, вызванных особо значимыми начинаниями правительства. Так, в связи с военными и налоговыми из­менениями конца 1670-х – начала 1680-х гг., по указу царя Федора Алексеевича, «для
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 373
Несомненно, что ключ к объяснению этого феномена – во взгляде и в восприятии русскими людьми царской власти.
Таким образом, за годы Смуты окончательно сформировался из­бирательный канон, отразивший фундаментальные представления о царской власти. Исследователи выделяют в нем такие неотъемле­мые элементы, как богоизбранность кандидата – убежденность в том, что единственным источником законной царской власти может быть только Бог; наследственность (династическая преемственность); единодушие сословий при избрании1.
Надо заметить, что эти основополагающие элементы избиратель­ного канона появились еще в начале Смуты, в 1598 г. Однако даль­нейшее его развитие стало не просто механическим повторением избрания Бориса Годунова. Под влиянием последующих событий постепенно изменяется соотношение базовых элементов канона. На первый план все более выходит то, что было призвано засвидетель­ствовать и подтвердить предызбранность претендента. Это было естественное следствие череды смен власти, каждая из которых в одночасье превращала богоданного монарха в «окаянного ерети­ка», «законопреступника», «злого властолюбца» и т. д. Потребность принять «единомысленное множество» не как человеческое измыш­ление, а как Божественный промысел, усложнял процедуру избрания и умножил требования к власти и ее носителю. «Не мы тебя избира­ем, но Бог тебя изобрал нам за твое к Богу великое страдание и терпе­ние, а мы тебя, государь, избираем по Божию благословению», – эта сентенция из «Сказания о царстве царя Феодора Иоанновича» (речь, впрочем, касалась избрания Василия Шуйского, который, в соответ­ствии с каноном, упорно отказывался от высокой чести) наиболее полно выражает официальный взгляд / требование к выборному мо­нарху, которому следует постоянно подтверждать свою «богопостав­ленность» на престол2.
его государевых ратных и земских дел» велено выслать из городов в Москву дворян и детей боярских окладчиков» (РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Д. 628. Л. 827).
Надо признать, что эти понятия требуют прежде всего семиотического осмыс­ления. Термины «дело государево» и «дело земское», по справедливому замеча­нию М.М. Крома, отнюдь не всегда тождественны понятию «политика» (Кром М.М. К пониманию московской «политики» XVI века: Дискурс и практика российской позднесредневековой монархии // Одиссей: человек в истории. М., 2005. С. 283–303).
1
Антонов Д.И. Цари и самозванцы: Борьба идей в России Смутного времени.
С. 30–31, 37.
2
РИБ. СПб., 1891. Т. 13. Стб. 833. О «Сказании» см.: Енин Г.П. Сказание о царстве царя Феодора Иоанновича // Словарь книжников и книжности Древней Руси. XVII в. Ч. 3. СПб., 1998. С. 451–454.
374
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
События Смуты еще долго волновали современников, побуж­дая их к осмыслению того, что произошло с ними и со страной. Од­ним из таких памятников стал трактат «О причинах гибели царств» («Описание вин или причин, которыми к погибели и к разоренью всякие царства приходят, и которыми делами в целости и в покою содержатца и строятца»). Не столь популярный, как «Сказание» Ав­раама Палицына, но, несомненно, более известный, чем труд Ивана Тимофеева, этот памятник общественной мысли представляет собой своеобразную рефлексию на события Смутного времени. Его пробле­матика шире, нежели Смута, – речь идет о причинах гибели царств вообще. Однако в самом подборе темы, примерах и в рассуждениях проглядывает стремление дать ответы на вопросы, заданные именно Смутой.
Повесть видит главные причины в гибели царств в «злобе», «хоте­нии», «гордости» и в «неправде» «властей» и «начальников». Канут в Лету царства, по воле и суду Бога, но вершится суд Божий за грехи и преступления, которые совершают люди: «А приходит гнев Божий на все люди злоб ради их, к сим же и за грехи началников». В тех госу­дарствах, где нет «единомыслия» между монархом и подданными, все приходит к тому, что царство переполняется злобой и грехами чело­веческими, за что и следует наказание. Истинный правитель должен стремиться к «единомыслию» со своими подданными, к тому, чтобы быть для них «образцом всяких добродетелей», ибо «каковых нравов будет царь, таковы же, смотря на него, будут и подданные его».
Государю не следует действовать «силою и неправдою, посколь­ку власть царя-«мучителя» не может быть прочной. Автор повести выступает против перемен в законах и судебниках, ведь последствия этого – смута и мятежи. Всякие перемены, если и могут произойти, должны служить к выгоде («корысти») всех людей, а не узкому кругу начальствующих. В этом смысле повесть сдержана и консервативна, отражая настроение общества, которое еще не пришло в себя после катастрофы Смуты.
Примечательно, что автор видит зло в том, что «честные люди и в государстве заслуженные от чинов великих и честных откиненые». В этом он расходится с послесмутной практикой. Повесть выдвигает на первый план личные заслуги «честных людей», что свидетельству­ет о политических симпатиях автора, стоявшего, по-видимому, близ­ко к кругу приказных и неродовитых служилых людей.
Избежать крушение царств помогает строгий порядок, в котором бояре имеют право «волно» говорить «о делех надобных». «Началь­ники» должны судить по судебникам, без злоупотреблений и коры­сти. Не обошла Повесть и вопроса о заимствованиях: автор – про-
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 375
тивник «обычаев иноземских». Он уверен, что перемены в укладе жизни под влиянием привнесенного извне не приносят «добраго конца в государстве»1.
Первый известный список Повести датируется началом XVII в. В отличие от произведений современников Смуты, в ней нет имен виновников и конкретных обвинений. Повесть отталкивается от со­бытий Смуты, но… без Смуты и в поиске причин крушения Царств ограничивается общими рассуждениями и примерами из античной истории. В Повести больше учительства и поучения по поводу того, каков должен быть идеальный правитель. Для первых послесмутных десятилетий то был один из самых востребованных запросов обще­ства, которое переосмысливало драматические события, старательно обходя острые углы2.
Повесть «О причинах гибели царств» относится к переводной ли­тературе3. Однако в контексте изучения общественной мысли важ­ным представляется то, что побудило автора-переводчика обратиться именно к этому произведению. Он, несомненно, увидел в нем то, что будет интересно и востребовано его читателям. Все это свидетель­ствует о том, насколько по-разному общество рефлексировало по по­воду Смуты.
С окончанием Смуты новая династия остро нуждалась не только в восстановлении прежних органов власти и их нормальном функци­онировании. Необходима была государственная доктрина, не новая, поскольку династия пришла под знаменами старины, но обновлен­ная. Это обновление было связано со Смутой, оставившей такие от­метки в общественном сознании, что полный возврат к старому был
1
О причинах гибели царств / подг. текста и коммен. М.А. Салминой; пер. О.В. Тво­рогова // БЛДР. Т. 14. С. 642–667; Салмина М.А. «О причинах гибели царств», сочи­нение начала XVII века // ТОДРЛ. М.; Л., 1954. Т. 10. С. 332–352; О причинах гибели царств // Словарь книжников и книжности Древней Руси. XVII в. Ч. 2. СПб., 1993. С. 413–414; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и западная Европа. М., 1976. С. 323.
2
Яковлев А.И. «Безумное молчание»: причины Смуты по взглядам русских совре­менников ее // Сборник статей, посвященный В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 652–678.
3
Историки литературы до сих пор спорят об авторстве Повести и ее происхожде­нии. А.И. Соболевский отнес ее к памятникам переводной неолатинской литературы. Он обратил внимание на многочисленные полонизмы произведения и заметил, что это «скорее перевод, чем компиляция из нескольких источников». В списках встречается имя переводчика – Василий Садовулин. Высказываются предположения, что повесть принадлежит русскому автору-анониму, который предпочел выдать ее за переводное произведение. В нашем случае не столь важен вопрос об авторстве, важен интерес в об­ществе к самой теме. Причем «отвлеченный» характер переводной повести по мере удаления от событий Смуты становился скорее достоинством, чем недостатком.
376
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
невозможен. Слишком сильной была тень прошлого с выборностью государей, участием «всей земли» в решении общегосударственных вопросов, с определением легитимности правителей, которые с не­обычайной легкостью превращались из «праведных» царей в «лож­ные». Это обновление должно было быть признанным всем обще­ством, в ярком «православном обличии».
Но начиналось все со «скромной» рефлексии по поводу горьких воспоминаний о недавнем прошлом. Русские люди «понаказались» Смутой. Это расхожее объяснение бесчисленных бедствий требовало от Романовых убедить подданных, что с новой династией Божествен­ное покровительство вернулось на русскую землю.
Избрание и венчание Михаила Федоровича были только первы­ми шагами на пути создания образа возрождаемого Богоспасаемого Царства. Следующим важным шагом стало возвращение из поль­ского плена Филарета Никитича. Вся эта церемония, начиная с тор­жественной встречи пленника, его интронизация и вступление на церковное и государственное поприще, не случайно получила под­робное освещение в официальных источниках. Этим подчеркивалась наконец-то обретенная долгожданная полнота царства, когда рядом с царем появляется «статусно» ему соответствующий патриарх. Бо­лее того, восхождение Филарета на патриарший стол имело сходство с царским венчанием, особенно в части одного из главных элементов церемонии – диалога царя с патриархом1.
Идея божественного избранничества царя и патриарха, где патри­арх Филарет, не только главный «молитвенник» и духовный настав­ник, но еще и «телесный отец» молодого государя, реализуется далее в обретении Филаретом светского титула «великий государь». «Бо­жественная двоица», о которой писали в Никоновском Служебнике, в 1619 г. воплотилась в действительность.
В научной литературе сосуществование двух «великих государей» часто характеризуется как своеобразное двоевластие, с той, впрочем, оговоркой, что последнее слово чаще всего оставалось за властолю­бивым Филаретом2. Одно из доказательств – изменения при дворе (опала Салтыковых, думного дьяка И. Грамотина) и во внешнеполи­тическом курсе, который, отражая настрой Филарета, приобрел ярко выраженный антипольский характер3. Но для подданных подобный
1
Богданов А.П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М.,
2001. С. 21.
2
Соловьев С.М. Соч. Кн. V. С. 117–118; Костомаров Н.И. Русская история в жиз-
неописании ее главнейших деятелей. М., 2017. С. 381–382, 397.
3
Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московско-
го государства. М., 1976. С. 413
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 377
тандем значил иное: два «великих государя» давали надежду на до­стижение долгожданных «тишины» и «покоя». Для того чтобы кар­тина была законченной, требовались вещественные знаки, подтверж­давшие божественное избранничество. Одним из таких знаков стала Риза Христа, дарованная иранским шахом Аббасом I Михаилу Федо­ровичу и патриарху Филарету. Риза была взята «в Иверской земле... в которой Христос распят»1. После того как была признана подлин­ность шахского подношения, для Ризы Христа в Успенском соборе соорудили специальную сень, куда по праздникам выставляли ковчег со святыней, рядом с молельным местом царя2.
Риза Христа стала искомым поводом для прославления нового правителя, зримым доказательством божественного покровитель­ства. Она же должна была засвидетельствовать восстановление ста­туса Москвы как сакрального центра православия и священного ме­стопребывания царей3.
Одной из центральных задач, вставших перед новой династией, являлось достижение легитимности, бесспорной в глазах своих под­данных. Смута приучила к сомнению – недаром на протяжении все­го времени доносы и следственные дела о «непригожих речах» были непременными спутниками приказного делопроизводства4. И одного утверждения о богоизбранности вкупе с кнутом и дыбой было явно недостаточно. Проблема легитимации для Романовых оставалась столь острой, что стала неотъемлемым элементом официальной док­трины власти. В общественном сознании должны были утвердиться представления о неразрывной связи новой династии с благочестием и благополучием, которые будут сопутствовать ей и только ей. Для этого в ход были пущены все средства как традиционные, так и новые, «сильнодействующие», призванные искоренить не просто соперни­ков, а сам умысел стать таковыми. Романовы продолжали подспудно вести войну с наследием Смуты, которая для них не закончилась ни в 1613, ни в 1618 г.
Недоброжелателей и соперников у новой династии хватало. Не следует забывать, что первая половина царствования Михаила Фе­доровича была омрачена существованием еще одного «законного»
1
Белокуров С. Дело о присылки шахом Аббасом ризы господней царю Михаилу
Федоровичу в 1625 году. М., 1891. С. 13.
2
См.: Ненарокомова И.С. Государственные музеи Московского Кремля. М., 1987.
С. 175.
3
См.: Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации:
Латинский Запад и православный Восток. М., 2007. С. 216–217.
4
См.: Новомбергский Н.Я. Слово и дело государевы: в 2 т. М., 2004.
378
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
претендента на престол – королевича Владислава, который не спе­шил отказаться от своих прав. И хотя в реальной политике претензии королевича оставались не более чем средством давления Варшавы на Москву, кто мог с уверенностью сказать, что из туманных претензий Владислава не могло вырасти нечто большее? Королевич на исходе Смуты уже подходил к Москве. Приступ был отбит, однако трудно определенно утверждать, что было главной причиной его неудачи – стойкость защитников столицы, связанных присягой Михаилу Фе­доровичу, или безденежье королевской казны, не способной уплатить жалованье войску Владислава? Во всяком случае, первый Романов мог вздохнуть свободно лишь после заключения Поляновского «веч­ного мира» в 1634 г., когда избранный польским королем Владис­лав IV отказался от своих претензий на российский царский трон.
Еще один «скелет» в шкафу Романовых – самозванство. Этот фе­номен преследовал династию на протяжении многих десятилетий. История XVII в. доказала, что страх Романовых перед самозванством был преувеличен. Но это можно было утверждать, лишь много лет спустя, не получив «нового издания» самозванства, сопоставимого по масштабам с историей Лжедмитрия I. Подобное в самом деле, больше не повторялось. Отчасти – именно из-за превентивных мер Романо­вых, дувших по большей части на воду. Страх перед самозванством прослеживается в законодательстве, в текстах присяги, в неутомимом преследовании не только каждого самозванца, а просто авторов нели­цеприятных высказываний о Романовых. Эта мания заставляла раз за разом повторять и обновлять аргументацию правомерности избра­ния Михаила Романова как единственного кандидата на престол. Об­ратной стороной этой «пропагандистской войны» было разоблачение самозванцев, развенчание их претензий на царское происхождение1.
По-видимому, самозванство стало одним из побудительных моти­вов, заставивших Филарета при своем возвращении усилить тему ди­настической преемственности. При своем восхождении на патриар­ший престол он, в частности, объявил, что его сын законно сидит «на престоле прародителей... прадеда... Иоанна Васильевича... и деда... Феодора Ивановича... и прочих прежде бывших царей российских»2.
1
См.: Лукин П.В. Народные представления о государственной власти России XVII века. М., 2000. С. 103–169; Успенский Б.А. Царь и самозванец // Успенский Б.А. Избр. труды. М., 1994. Т. 1; Усенко О.Г. Самозванчество на Руси: норма или патоло­гия? // Родина. 1995. № 1; Андреев И.Л. Анатомия самозванства // Наука и жизнь.
1999. № 10. С. 110–117.
2
СГГД.Ч. III. М., 1822. С. 200. См.: Богданов А.П. Московская публицистика по­следней четверти XVII века. М., 2001. С. 32.
Глава 4. Проблема легитимности светского правителя 379
Идея богоизбранности Романовых была неразрывно связана с процессом сакрализации царской власти. Причем по мере «превра­щения» московского государя во Вселенского православного Царя, а Московского государства – во Вселенское православное царство потребность в сакрализации только возрастала. Романовы подняли обожествление власти на новый уровень, напрямую связав ее с лич­ностью монарха. При Алексее Михайловиче поминание имени царя входит в чин богослужения. Позднее эта практика распространяет­ся на всех членов царствующего дома1. Интенсивно сакрализуется пространство вокруг монарха2. Цветовая гамма, восходящая к дво­ру византийских императоров, воплощается в интерьерах и царских одеждах. Царская «монополия» распространяется на красные и золо­тые цвета. Это не значит, что эти цвета недоступны придворным. Но пышное облачение царедворцев с использованием «царских цветов» подразумевало разрешение государя и, главное, становилось частью священного пространства вокруг монарха, прославляя его могуще­ство и богатство3. Не случайно накануне важных дворцовых церемо­ний несостоятельным московским чинам раздавалось из казны пла­тье. В цене была не только пышность, но и многолюдность.
1
См.: Филарет (Дроздов). Письма митрополита Московского Филарета к на­местнику Свято-Троицкой Сергиевы лавры архимандриту Антонию. М., 1881. T. IV. С. 339–342.
2
Сакрализация находила воплощение, в частности, в убранстве дворца. Интерье­ры дворца отражали царские вкусы и мировоззренческие установки. Так, известно пристрастие Алексея Михайловича к изображению библейских образов и притч. Язык красок и композиция становились выразителями целой идеологии. В 1672 г. по указу Алексея Михайловича были обновлены росписи Золотой палаты. Вот некоторые сю­жеты: роспись «Сын премудр веселит отца и мать», на которой представлены покои, в которых царь обнимает сына, а у сына – книга в руках. «Наказание (здесь поучение) приемлет источник бессмертия; из уст праведного каплет премудрость». Роспись: царь в палате сидит «на престоле млад», ангел возлагает на его главу венец. Из правой руки царевой вода «пущена»; в той воде стоят нагие люди, склонившиеся перед царем. Вода здесь – образ мудрости, научения, исходящих от праведного царя и ниспадающих на внимающих подданных.
Отдельные росписи сопровождались подписями: «Путие праведных подобны све­ту светятся» и «Сердце царево в руце Божие». То были любимые библейские прит­чи Алексея Михайловича. Несомненная духовная привязанность царя к подобным высказываниям и сюжетам связана со стремлением подчеркнуть свою причастность к небесному. Это было нужно ему и его подданным: ему – править, им – повиновать­ся. См.: Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. С. 194–248.
3
Епифановский П.В. Цветовая символика двора по свидетельствам иностранцев XVI–XVII веков // Верховная власть, элита и общество в России в XIV – первой поло­вины XIX века: Российская монархия в контексте европейских и азиатских монархий и империй. М., 2009.
380
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
В царствование Алексея Михайловича был отчеканен так называ­емый иконный золотой с изображением царя в виде святого с нимбом и Христа на лицевой стороне. Это было уже явное подражание мо­нетам-златникам византийских императоров1. Правители с нимбом и ранее эпизодически появлялись на иконах, где нимб свидетель­ствовал о святости царской власти. Но в данном случае в контексте происходящего речь уже шла о претензии Тишайшего на святость. Широкое распространение со второй половины XVII в. получила па­негирическая литература, восхвалявшая деяния и личные качества правителей. Стиль барокко, воспринятый русскими интеллектуала­ми при посредничестве и прямом участии выходцев с Украины и из Белоруссии, оказался как никакой другой подходящим для этого.
Наконец, слово «святой» стало употребляться при титуловании царя. Во время большого Московского собора 1666/1667 г. Паисий Лигарид отстаивает право царя на богоименование и называет Алек­сея Михайловича богом2. Эта крайность – лишь подтверждение об­щей тенденции. В свою очередь, патриарх Никон упрекал Тишайше­го, что тот не останавливал кричавших ему «Ты – Бог земной»3.
Надо заметить, что уподобление русскими людьми царя Богу вызывало у иностранцев, носителей иного культурного кода, не­доумение. Утверждение, что «московиты» «считают своего царя за высшее божество», как уже отмечалось, появились в сочинениях западноевропейских интеллектуалов еще в XVI в. Не изменилась картина и позднее. Об этом писал современник Смуты, голландец Исаак Масса. В середине столетия ему вторил голландец Нико­лаас Витсен: «Русские его (Алексея Михайловича. – И. А.) почти обожествляют...»4 Позднее, не обременяя себя доказательствами, эту оценку подтвердит обосновавшийся при дворе Петра I датча­нин Иоганн Корб: русские повинуются «своему государю не столько как подданные, сколько как рабы, считая его скорее за Бога, чем за государя»5. Разумеется, все эти высказывания – реакция прежде все­го на поведение «московитов», демонстрирующее беспрекословное послушание своему государю. Тем не менее в этих наблюдениях – не просто повторение устоявшегося стереотипа, привычного для запад-
1
Спасский И.Г. «Византийский» золотой Алексея Михайловича // Византийский
временник. М., 1982. Т. 43. С. 192–196.
2
Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. М., 1996. Т. 2.
С. 243.
3
См.: Зызыкин М.В. Патриарх Никон: Его государственные и канонические идеи.
М., 1995. Ч. 2. С. 18.
4
Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. С. 150.
5
Цит. по: Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1994. Т. 1. С. 111.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]