Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 231
Тем не менее, несмотря на угрозу наказания и порицания, бегство
со службы было явлением обычным. Нередко отсутствие на службе
было вызвано причинами объективными: бедностью служилого человека, стихийными бедствиями, болезнью и т. д., из-за чего он не
мог «подняться» на службу. Власти приходилось считаться с этими
обстоятельствами, смягчая наказание и обязывая прощенного «нетчика» впредь искупать вину безупречной службой. Но масса случаев «избывания службы» – следствие стремления избежать ее тягот
и остаться дома, чтобы заняться «домостроительством». Иногда это
делалось в открытую, без всяких оправданий. Но чаще «нетчики» выискивали причины, чтобы оправдаться и уйти от наказания. Среди
подобных «неслуг» были настоящие виртуозы. К ним можно причислить, в частности, уже упомянутого стольника А. Безобразова.
Безобразов принадлежал к знатному дворянскому роду, представители которого занимали высокое служебное положение. Будучи от
природы скаредным дельцом, Безобразов направил всю свою энергию на обогащение, в чем сильно преуспел. К концу жизни он стал
владельцем солидного состояния в 839 крестьянских дворов, разбросанных по 11 уездам Московского государства. Правда, окончил Безобразов плохо, как раз из-за патологической жадности и нежелания
служить. Накануне печального конца он получил назначение воеводой на Терек. По сути, это была опала, способная, однако, отвести от
стольника большую беду. Но Безобразов по привычке стал искать
способ избежать службы. Он превратил свой отъезд в настоящее
представление: приказал положить себя на телегу («будто болен»)
и двинулся в дорогу в сопровождении слуг и родственников, которым наказал «выть голосом» и кричать, что Нарышкины ссылают
безвинного человека. Ехал Безобразов от Москвы только до Нижнего
Новгорода пять месяцев! Здесь из-за зимы стольник застрял, надеясь, что с помощью приятелей все же удастся добиться возвращения
в свои владения. Но все оказалось напрасно. Не помогло даже родство со Стрешневыми, которые, в свою очередь, были в родстве с Романовыми. Между тем следствие выявило причастность стольника
к волхованию против царя Петра и причастность к делу преступника Ф.Л. Шакловитого. В итоге его вернули в Москву и приговорили
к смертной казни. В январе 1690 г. Безобразов был казнен1.
Заметим, что к демонстрации физической немощи Безобразов
прибегал не раз. В Разряде у него давно была плохая репутация. Где
другие управлялись с государевой службой за короткий сроки, Безо-
1
Новосельский А.А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке. М.; Л., 1929. С. 28–29.
232
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
бразов всячески тянул и придумывал всевозможные отговорки. На
деле же развлекался и все перекладывал на других. Так, отправляясь
на разбор ратных людей Одоева и Крапивны, Безобразов взял с собой
псовую охоту. В итоге разрядные дьяки упрекали стольника в лености и нерадении1.
Трудно судить о подлинных масштабах «неетства». Исследователи на основе источников – результаты смотров, отписки воевод
и т. д. – предпочитают оперировать конкретными цифрами: по годам, кампаниям, полкам. Такая методика представляется самой приемлемой. Подсчеты, претендующие на окончательность, кажутся не
всегда убедительными. Так, Джон Кип отмечает, что к концу века
лишь один из пяти провинциальных дворян приезжал в полк, прочие оставались в поместьях2. Подобные данные вызывают большое
сомнение. Но, бесспорно, доля избегавших службу была высока, что
отражалось на исходе боевых действий. В 1678 г. князь Г. Г. Ромодановский, командовавший русской армией под Чигирином, жаловался
на дворян: «Многие розбежались и остальные бегут беспрестанно»3.
Характерно, что это донесение почти дословно повторяет строчки из
записки боярина М.Б. Шеина, который за 45 лет до Чигирина жаловался на повальное бегство служилых людей из-под Смоленска
в 1633–1634 гг.: «Рать твоя, государь, разбежалась»4.
Масштабы «неетства» – яркое свидетельство того, как норма расходилась с реалиями жизни. Возведенная идеологией в ранг добродетели, в обыденном восприятии служба оставалась обременительной
обязанностью. Осуждая «нетчиков», сами служилые люди не упускали случая остаться в своих владениях. И здесь призывы «Домостроя» – Бога почитать, а царю служить – мало помогали. Не случайно в ходу была поговорка «Дай Бог государю послужить, сабли
не вынимая»5. К концу столетия власть столкнулась с необходимостью внести такие изменения в общественное сознание, которые бы
создали дополнительную, а главное, более действенную мотивацию
к службе. Одной из таких серьезных мер стала отмена местничества,
открывавшая через «уравнение» служилых людей более широкие
перспективы для карьерного роста.
Но если призывы «Домостроя» относительно почитания государя посредством «радетельной службы» воспринимались достаточ-
1
Новосельский А.А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке. С. 9.
2
Цит. по: Коллманн Н.Ш. Соединенные честью. М., 2001. С. 328.
3
РГАДА. Ф. 210. Белгородский стол. Стб. 1157. Л. 245, 247.
4
Там же. Новгородский стол. Стб. 45. Л. 135–136.
5
Андреев И.Л. О бедном дворянстве замолвите слово // Родина. 1997. № 9. С. 38.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 233
но прохладно, то советы по поводу «устроения» дома и хозяйства
в XVII в. вызывали горячие отклики. Тот же стольник Безобразов
проявлял необыкновенную энергию, когда дело касалось обустройства дома и владений. Правда, и здесь он следовал советам «Домостроя» выборочно. Структуры повседневности «Домостроя» далеко не всегда устраивали его. Бережливость в «домостроительстве»,
к чему призывал «Домострой», у него превращались в скаредность.
После смерти своей первой супруги Безобразов присвоил себе поместье тестя Аничкова, которое тот неосмотрительно «справил» за
зятем с условием содержать его до кончины. Лишившись владения,
тесть напомнил Безобразову о его страшной клятве: «Али, государь,
бессмертен мнишися, и страшного и грозного суда не боишься? Того
ли я чаял, что ты не умилосердился над моею старостью и над моим
сиротством?» Но напоминание не помогло – жадность взяла верх
даже над угрозой Страшного суда1.
В 1685 г., узнав об избытке льда в своих московских подвалах, Безобразов приказал приказчику начать его продажу. Возражение, что
это дело почти «несбыточное», во внимание принято не было. Безобразова не смутило, что покупателем оказался лишь один квасник,
предложивший за четверть льда рубль. Стольник настаивал на продаже, на что приказчик, зная, видимо, об упрямстве скопидомного хозяина, не без иронии отписался: «Нешто, государь, изволишь продавать
кульками?»2 Скаредность А.И. Безобразова стала притчей во языцех.
Думный дьяк Разрядного приказа В.Г. Семенов в одном из писем
рассказывал своему прижимистому родственнику: «Сентября с 13-го
числа того ж месяца по 16 число в Китае рыбы не ядят, а у тебя, знатно, те дни в забвении – сам кушаешь живую, и то выбором, а нас забываешь. Хотя бы от мелочи изволил прислать, ныне время осеннее, из
дальних мест с рыбою не приезжают, а се воды мелки – лову не стало;
а у ково есть пруды, и ис таких вод готовой рыбы добитца мочно»3. За
иронией по поводу постничества и скаредности стольника, впрочем,
проглядывается осуждение: старомосковский уклад приветствует бережливость, а не жадность.
Бережливость «Домострой» помещал в разряд несомненных добродетелей. Это было прямым следствием натурального хозяйства,
на которое ориентировалась вся структура «домоводства». При из-
1
Новосельский А.А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке. С. 14–15.
2
Там же. С. 23.
3
Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия. Из Фонда
А.И. Безобразова М., 1965. С. 89.
234
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
вестной схожести наименований того, что должно было быть в хозяйстве, объемы и потребности каждого дома были различны. Мелкий
помещик мог обложить своих крестьян натуральным оброком, в перечень которого входили даже ягоды, грибы, орехи и т. д. То же мы
можем встретить в огромном хозяйстве Б.И. Морозова. Вот только
объемы поставляемых столовых запасов исчислялись уже десятками
пудов и целыми подводами.
На этом сходство заканчивается. Разбросанное почти в двух десятка уездах, обширное хозяйство Морозова в 6034 дворов1 представляло собой огромный хозяйственный комплекс. В нем соединялись черты традиционных и новационных способов хозяйствования.
Морозов стремился обеспечить свой дом всем необходимым, причем
выбирал лучшее, поскольку география владений подталкивала к хозяйственной специализации. Список того, в чем нуждался и что везли из разных концов страны на московский двор боярина, обширен.
Здесь и мед, и воск, и «масла коровья», и лучшие «ядра ореховые»,
и хмель, и «гусю», и войлок, и сукна, и холсты, и прочие. Всего не
перечислить! Одной соли на обиход боярин покупал у Строгонова до
1000 пудов.
Однако статус Морозова и его образ жизни требовали дополнить
натуральное хозяйство приобретением вещей и продуктов на рынке, включая привезенные из-за рубежа. Растущая необходимость
в деньгах побуждала ориентировать часть хозяйства на рынок, иначе говоря, отступать от натурального хозяйства. Боярин озаботился
получением постоянного денежного дохода. Источником здесь была
не только денежная рента, которую царский воспитатель собирал
со своих крестьян «по окладу весь сполна»2. Морозов вел торговлю
зерном, имел будные майданы (поташные заводы) и даже участвовал
в организации металлургического производства. Не брезговал Морозов, по-видимому, и ростовщичеством, давая деньги в долг своим откупщикам-крестьянам3. Вообще, у предприимчивого боярина было
острое чутье ко всему, что давало доход – кабацкое и таможенное
дело, винные подряды и т. д. Обширная переписка Морозова с приказчиками и старостами свидетельствует, что боярин вникал в каж-
1
См.: Акты хозяйства Б.И. Морозова. М.; Л., 1940. Ч. 1. С. 11. Это данные на 1647 г.
К концу жизни во владениях боярина числились 320 населенных пунктов с 9100 крестьянскими и бобыльскими дворами. См.: Петрикеев Д.И. Земельные владения боярина Б.И. Морозова // Исторические записки. Т. 21. М., 1947. С. 54–55.
2
Акты хозяйства Б.И. Морозова. Ч. 1. № 66. С. 135.
3
Займы крестьянам были очень значительные – до 1 тыс. руб. См.: Там же. № 76.
С. 140.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 235
дую мелочь, ничего не упускал и ни о чем не забывал, требуя делать
все «неоплошно», «скоро», «без озорничества». Он, несомненно, был
рачительным «домостроителем», создававшим из своих владений образцовое хозяйство. При этом удивительно, как быстро под влиянием
рынка перестраивались крупные хозяйства.
Представление о «домовном устройстве» в Древней Руси было
достаточно сложным. Оно включало не только «телесное» строение
дома, то есть его хозяйственный и семейный уклад, но и духовное. Забота об «устройстве» своей души и души членов семейства была неотъемлемой частью повседневности. Искренняя вера с соблюдением
обрядов и постов, почитание и послушание духовенству, пожертвования церкви «на помин души» родителей, забота о духовном «здоровье» домочадцев – все это входило в круг обязанностей главы дома.
Подобный взгляд находил отражение, в частности, в духовных грамотах, в которых автор «приказывал» своим наследникам не только
заботу о своей душе и молитвенном памятовании, но и нередко наказывал, как жить дальше, без него, соблюдая нравственные установки
и правила благочестивой жизни.
Хозяин дома для домочадцев, слуг и – шире – для всех людей,
проживающих в его вотчинах, – «государь». Он выступал в патриархальной роли главы большого семейства1. Попечительство, защита,
наставление, наказание, вмешательство в хозяйственные и семейные
дела челяди и крестьян – все это оставалось в «компетенции» главного «домостроителя». Понятно, что степень вмешательства разнилась
и зависела от многих обстоятельств. Но это была норма, подкрепленная традицией, обыденным сознанием и нравственно-религиозными
установками, причем нормой, допускавшей крайности. Так, в «Житии Юлиании Лазаревской» сообщается, что героиня в годы страшного голода начала столетия не распустила челядь, как это делали
многие владельцы, а, напротив, заботилась о них и о многочисленных
страждущих, стекающихся к ее дому. Делала она это вопреки воле
родных, распродав все свое имущество2. То был пример добродетельной, праведной жизни, достойной житийного повествования.
В поведении Юлиании отразилось христианское отношение к богатству, которое трактовалось не как цель, а как средство, с помощью
которого можно угодить Богу. Древнерусские «поучения» поддерживали чаще всего именно такую трактовку: «И богатство несть зло, аще
1
См.: Чумакова Т.В. «В человеческом жительстве мнози образы зрятся». Образ
человека в культуре Древней Руси. СПб., 2001. С. 145.
2
Житие Юлиании Лазаревской // Библиотека литературы Древней Руси. М.,
2006. Т. 15: XVII век. С. 110–111.
236
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
добре строим». В этом случае хозяйственная деятельности отчасти
регулировалась с учетом религиозно-этических норм. Жертвенный
труд воспринимался как лекарство против праздности – источника
всех «злоб» и пороков. Позднее Симеон Полоцкий писал, что даже
монарх обязан познать «труд учения; правоуправления, труд в мире,
в брани, мудросуждения»1.
Но праведница Юлиания – случай крайний. Куда чаще встречались примеры противоположные: алчности, корыстолюбия, жестокого обращения с зависимыми людьми. Но они, если и осуждались,
то скорее за свою чрезмерность. Строгий спрос был вполне в духе
наставлений «Домостроя», на страницах которого призывы быть милостивым и справедливым вполне уживались со строгостью и требовательностью ничего не спускать и ничего просто не прощать. Тот же
боярин Морозов предпочитал следовать последнему правилу: у него,
к примеру, была даже своя «шкала» наказания: первый раз он приказывал смирять провинившегося на сходе перед всеми крестьянами,
чтобы те «ведали и ведяли». Причем первую вину разрешалось «спустить... побранить словом и дать на поруки»; того, кто «сворует вдругореть» – уже бить батогами; в третий – кнутом и дать под крепкие
поруки, а если поручителей не найдут, – сажать в тюрьму2.
Были в арсенале Морозова наказания и пожестче. В 1649 г. бобыль Миронко Иванов произнес в кабаке про Морозова «невежливое
бранное слово». За это Морозов приказал его бить кнутом без пощады, «чтоб иным воровать и незбытных слов говорить было неповадно», затем кинуть в тюрьму, подержать, чтоб зажило, и потом вновь
вывести на площадь и бить кнутом. Но на этом мучения бобыля не
окончились: «вора и плута» было приказано держать в тюрьме3.
В жестком стиле общения боярина с крестьянами не было ничего
необычного. Уместно назвать это нормой, особенно если дело затрагивало коренные интересы помещиков – земли и рабочих рук. Когда
в связи с рождением наследника первого Романова, царевича Алексея, в крестьянской среде заговорили о возобновлении выхода, арзамасский сын боярский И. Чуфаров без обиняков пригрозил своим
мужикам: «Вырежу вам язык, а только де ныне давать выход, и в том
государева воля: царь Борис и мудрее был и того вскоре не стало»4.
Угроза Чуфарова дала повод к розыску. Но не потому, что разгоря-
1
См.: Чумакова Т.В. «В человеческом жительстве мнози образы зрятся». Образ
человека в культуре Древней Руси. СПб., 2001. С. 132.
2
Акты хозяйства Б.И. Морозова. Ч. 1. № 87. С. 150.
3
Там же. № 60. С. 128.
4
Новомбергский Н.Я. Слово и дело государевы. Т. 1. С. 71–73.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 237
чившийся помещик грозил крестьянам расправой за одну только
мысль о возобновлении Юрьева дня, а за нелестное сравнение «мудрого» Годунова с совсем не мудрым Михаилом Романовым.
Строгость наказания мало кого смущала в XVII в. Однако разумное домостроительство было склонно одергивать чрезмерно жестоких хозяев. Наказание за проступок должно быть соразмерно тяжести вины, иначе это не наказание, а мучительство. Тот же думный
дьяк В.Г. Семенов вступался за виновных перед А.И. Безобразовым.
«О семъ зело удивляюсь, что за такую малую безхитросную вину
к людем своим показал немилосердие и жестокое наказанье, – писал
он своему грозному родственнику в одном из писем. – Вначале надобно смотреть в таких делех душевного греха, по том и от своей бы
братьи не принять поносного слова. Милости ради божией, впредь
от такой жесточи удержися, и не такие безхитросные вины живут,
однако ж с разсмотрением наказанье чинят. Твое здоровье бог сохранил, а что телегу испортили, и то дело убыточное, они ж бы тебе то
заработали»1.
Реальная жизнь все больше расходилась с наставлениями «Домостроя». В поисках «прибытка» многие владельцы готовы были преступить все границы – и закона, и морали. С ужесточением наказания
за прием беглых крестьян Морозов запретил их принимать в своих
селах и деревнях. Однако если обстоятельства позволяли, боярин
исподволь наказывал приказчикам беглых все же оставлять, только
«по умному»: «поприхоронить, чтоб было незнатно». Разумеется,
желание обогатиться, обустроить и расширить хозяйство и прежде
побуждало к беззаконию, насилию и обману. Едва ли XVII столетие
в этом смысле сильно отличается от предшествующих. Однако век
привнес с собой больше соблазнов, породив стремление к обогащению. То было одно из следствий растущего общения с Западом. Хотелось многое перенять, в первую очередь то, что обогащает и множит
удобства жизни.
Изменения в привычном «Домострое» принимали разные формы.
Так, нивелировались некоторые бытовые различия между русскими
и иностранцами в отношении пищи и столового обихода. На столах
1
Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия. Из Фонда
А.И. Безобразова. М., 1965. С. 90. О взаимоотношениях А.И. Безобразова и В.Г. Семенова см.: Новохатко О.В. Начальник Разрядного приказа думный дьяк В.Г. Семенов
в делопроизводственных документах и частной переписке // Средневековая личность
в письменных и археологических источниках: Московская Русь, Российская Империя
и их соседи: материалы науч. конференции / Ин-т археологии РАН, Ин-т российской
истории РАН. М., 2016. C. 154–162.
238
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
появляются несвойственные для русских людей блюда, заимствованные у иностранцев. Меняется порядок времяпрепровождения. Поновому стал принимать гостей А.С. Матвеев, открывший, по определению В.О. Ключевского, «в своем по европейски убранном доме
нечто вроде журфиксов, собрания с целью поговорить, обменяться
мыслями и новостями, с участием хозяйки и без попоек»1.
Столь же радикально перестроил традицию гостеприимства
В.В. Голицын, который, к радости иностранцев, не принуждал их
к обильному виновозлиянию и отдавал приоритет беседе. Для традиционного застолья это было новацией. Князь Ф.А. Куракин, суммируя изменения, писал, что в годы регентства царевны Софьи в обществе утвердился «политес… с манеру польскаго – и в экипажах,
и в домовом строении, и в уборах, и в столах»2.
Насколько продвинулись в западничестве русские люди, хорошо
видно на примере дома гостя, а впоследствии думного дьяка Аверкия
Кириллова. Описание его дома – «прекраснейшего здания» – оставил Н. Витсен: «Это большая и красивая каменная палата… обстановка внутри дома не хуже, в окнах немецкие разрисованные стекла. –
писал будущий бургомистр Амстердама. – Короче – у него все, что
нужно для богато обставленного дома: прекрасные стулья и столы,
картины, ковры, шкафы, серебряные изделия и т. д. Он угостил нас
различными напитками, а также огурцами, дынями… и все это подавали на красивом резном серебре, очень чистом. Не было недостатка в резных кубках и чарках. Все его слуги были одеты в одинаковое
платье, что не принято даже у самого царя»3.
Внешний облик дома позволял судить о богатстве. Но, помимо
двойственного отношения церкви к богатству, которая осуждала всякую чрезмерность, в общественном сознании богатство должно было
соответствовать статусу. Подобное понимание выступало регулятором поведения. Так, Котошихин отмечал, что приказные не могли построить себе «домов добрых», поскольку их тотчас «оболгут царю»,
обвинив в злоупотреблениях и вымогательстве4. В замечании беглого
подьячего угадывается личный интерес: он сам был не чист на руку.
Но реакция на «неправедно нажитое богатство», выказанное не по
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Ч. III. М., 1988. С. 258.
2
Хорошкевич А.Л. Психологическая готовность россиян к реформам Петра Великого. (К постановке вопроса) // Российское самодержавие и бюрократия. Сб. статей
в честь Натальи Федоровны Демидовой. М., 2000. С. 158–182.
3
Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. С. 161.
4
Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича // Московия
и Европа. М., 2000. С. 133–134.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 239
статусу, действительно была именно такой. В 1642 г. на Азовском
земском соборе дворяне с этих позиций осуждали приказных людей,
которые «своим вздоимством» обогатились и настроили «палаты каменные такие, что неудобь-сказаемыя». Возмущение челобитчиков
подогревалось тем, что таких палат не было даже у «прежних государей и у великородных людей... кому достойно в таких домах жити»1.
Однако призывы к умеренности не выдерживали испытанием
времени. Свою роль играла не одна алчность. Важным стала своеобразная реабилитация земных радостей, признание их самоценности. Средневековое отношение к богатству как символу власти
и могущества дополнилось восприятием богатства как средства обретения земных благ. Разумеется, достижение праведной жизнью
«вечного блаженства» оставалось в приоритете, но и «земное» уже не
пряталось в тени «горнего».
Правила «Домостроя», готового одернуть каждого, кто не по чину
кичился богатством, уже не были обязательными к исполнению.
Обязательным становилось скорее иное: обладание вещами престижными, маркирующими принадлежность к тому или иному слою общества. Так, столичная знать делала все для того, чтобы обзавестись
достойным выездом. В XVII в. тяжелые колымаги вытесняются каретами и колясками. В одной из грамоток князь С. Волконский просил
брата проследить за изготовлением подобного экипажа: «Карету, братец, изволил ты делать, а лес вялой, ин все покинуть: зделай, братец,
колясочку хорошую... чтоб была хорошая, и вырезочки были б коекакие, а ныне и в походе все ездят много в колясках, да зделай, братец,
корету кнегине Екатерине Ильинишне… хорошую корету»2.
Мода все более влияла на обустройство жизни. Престиж требовал
соответствующей домашней обстановки с зеркалами и парсунами
на стенах, со стеклами в окнах, привезенной из-за рубежа мебелью.
В усадьбах разбивались сады и цветники. Все эти перемены имели
то значение, что свидетельствовали не только о статусе владельца, но
и о его близости ко двору.
В этом плане особое место принадлежало платью – визуальному
маркеру статуса человека. В XVII и в самом начале XVIII в. страна
пережила две реформы платья. Первая связана с именем царя Федора Алексеевича и пришлась на начало 1680-х гг., вторая – с именем Петра I – рубеж XVII–XVIII вв. При этом, несмотря на давний
интерес к теме, до сих пор здесь остается немало спорных моментов.
1
Акты, относящиеся к истории Земских соборов / под ред. Ю.В. Готье. М., 1909.
С. 51; Собрание государственных грамот и договоров (СГГД). М., 1822. Ч. III. № 113.
2
Цит. по: Седов П.В. Закат Московского царства. СПб., 2006. С. 493.
240
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Исследовательница истории русского костюма Е.Ю. Моисеенко, отмечая «недостаточную изученность художественных особенностей
национальных русских костюмов XVII века», связывает подлинную
«европеизацию» одежды с платьями нового покроя, то есть с немецким и французским платьем1. Таким образом, ставится под вопрос
традиционная точка зрения, при которой европеизацию придворного
платья относят к 1680 г. (указ Федора Алексеевича), когда на смену русскому платью приходит польское. При этом польское платье
не рассматривается Е.Ю. Моисеенко как европейское – это все та же
линия развития русского костюма XVII в.2 По мнению исследовательницы, даже заимствования из польского костюма не изменили
характер традиционного русского платья, которое вполне отвечало
эстетическим вкусам знати. Подлинно европейское платье определяла эстетика барокко и вкусы двора короля Людовика XIV. А это
была одежда совсем иного кроя, из других тканей необычных цветов.
Русское платье, как, впрочем, и польское, в Европе вызывало смех,
недоумение, его считали «варварским» и «азиатским»3. Е.Ю. Моисеенко предлагает рассматривать платье времен Федора Алексеевича
как переходный тип к европейскому платью4.
Есть определенные расхождения и в понимании того, что стали
носить при дворе после указа 1680 г. Говорят о замене однорядок
и охабней на короткие узкие ферязи; длинных однорядок – на польские кунтуши5. Н.Ф. Демидова подчеркивала еще один аспект реформы – смена прежних «старобытных» одежд на «служилое платье»6.
Свою интерпретацию реформы платья предложил П.В. Седов. Вопервых, историк отмечает, что в роли законодателей моды выступала
не только Западная Европа (Франция), но и Порта. Так, в первой половине XVII в. в Восточной Европе широкое распространение полу-
1
Моисеенко Е.Ю. Становление европейских форм мужского костюма в России
в конце XVII – первой четверти XVIII века. Дис. ... канд. ист. наук. Л., 1990. С. 6, 77–78.
2
Шамин С.М. Мода в России последней четверти XVIII столетия // Древняя
Русь. Вопросы медиевистики. 2001. № 1. С. 23–38.
3
Очень показательна реакция двора короля Карла VIII на приезд польского посольства с известием об избрании Генриха Французского на трон Пястов. Польское
посольство намеревалось поразить парижан своим богатством и пышностью, но вызвало в основном насмешки.
4
Моисеенко Е.Ю. Становление европейских форм мужского костюма в России
в конце XVII – первой четверти XVIII века. С. 36.
5
Бусева-Давыдова И.Л. «Свое» и «чужое» в русской культуре XVII века // Искусствознание: Журнал по теории и истории искусства. М., 1998. № 2. С. 271–302; Леонтьев А.К. Очерки русской культуры XVII века. М., 1979. Ч. 2. С. 8.
6
Демидова Н.Ф. Федор Алексеевич // Демидова Н.Ф., Морозова Л.Е., Преображенский А.А. Первые Романовы на российском престоле. М., 2000. С. 395.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]