Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 211
Благоволили к иностранцам многие главы правительств и приказов. Влиятельный Б.И. Морозов, имевший репутацию «покровителя и благодетеля немцев»1, в завещании распорядился выдать из
своего имущества месячное жалованье иностранным офицерам, что
и было сделано. Фаворит Алексея Михайловича, влияние которого
пришлось на последние годы его правления, А.С. Матвеев, настолько жаловал иностранцев, что «немцы, живущие в Москве, называли
его своим отцом»2. Что касается «канцлера» князя В.В. Голицына, то
славословие в его адрес со стороны иностранцев стало обыденным
явлением3.
Представители высших слоев стали тесно общаться с иностранцами и во внеслужебное время, правда, при условии преодоления
языкового барьера. Такая возможность чаще всего имелась у жителей и гостей Немецкой слободы, обитатели которой, обосновавшись
в России, сумели освоить и ее язык. В последней трети XVII в. взаимные «визиты вежливости» стали обычными, о чем свидетельствует
множество источников4.
Еще одна группа, которой по роду своей деятельности приходилось часто сталкиваться с иностранцами, – это представители привилегированных торговых корпораций, торговые и посадские люди.
Характер их контактов отличался от того, с чем сталкивались при
общении с «немцами» служилые люди. Преобладали контакты деловые. Сама оценка этих контактов в первую очередь подчинялась законам коммерческим: выгодно – невыгодно, что, в свою очередь, сильно
рознило самих русских торговых людей. Так, иностранцы практиковали субсидирование мелких торговцев, которые покупали для них
сырье, сбивая цены и разрушая сговор более состоятельных предпринимателей, намеривавшихся продиктовать иностранцам свои условия5. Очевидны и различия в реакция этих двух групп на торговые
операции иностранцев.
1
См.: Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Пер-
сию и обратно. СПб., 1906. С. 272.
2
Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу в 1675 г. // ЖМНП.
№ 10. СПб., 1837. С. 368.
3
См.: Невелль. Записки о Московии. М., 1996. С. 137, 164–166. Сводка об отношении к иностранцам см.: Орленко С.П. Выходцы из Западной Европы в России
XVII века. Правовой статус и реальное положение. М., 2004. С. 169–173.
4
Там же. С. 176–177.
5
Демкин А.В. Коллективная челобитная русских купцов 50–60-х годов
XVII века // Исследования по источниковедению истории России. М., 1997. С. 18–19.
212
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Надо иметь в виду, что иностранные и отечественные торговцы
были вынуждены считаться с торговой и таможенной политикой правительства, иногда играя по правилам, иногда обходя их. В этом постоянном перетягивании одеяла на себя в первой половине верх брали выходцы из Западной Европы. Особенно преуспевали англичане,
умело использовавшие преимущества, полученные еще при Иване
Грозном. Право беспошлинной торговли на территории Московского
государства, владения торговыми домами-факториями вкупе с большей опытностью, организованностью и капиталами позволяли теснить конкурентов – как местное, в первую очередь крупное купечество, так и главных своих соперников на русском рынке – голландцев.
Недовольство отечественного купечества находило свое выражение в коллективных челобитных. Обращения последовали в 1627,
1635, 1637, 1639, 1646, 1649 гг. Челобитчики долгое время безуспешно старались вскрыть злоупотребления иностранцев: ведут, вопреки запретам, мелкую розничную торговлю, отбирая тем самым хлеб
у отечественного купечества; сбивают цены на сырье и непомерно завышают цены на свои товары и т. д. В идеале челобитчики мечтали
упразднить все привилегии иностранцев и запретить им вести торговлю внутри страны (оставить им только приграничные города).
Бесхитростный расчет отечественных торговцев, делавших ставку на
возможность приобрести иностранные товары по выгодным ценам
и затем с прибылью, избегая конкуренции, перепродать их на розничным рынке, – показатель слабости русского купечества, вознамерившегося восполнить экономическую немощь административными
мерами. При этом речь идет в первую очередь о крупном купечестве,
гостях, пытавшихся монополизировать иностранную торговлю.
Следует отметить обоснованность наблюдения С.П. Орленко:
деловые отношения между отечественными и зарубежными торговцами отодвигали на второй план столь важный для определения
«свой – чужой» религиозный вопрос1. Вопреки стремлениям ограничить контакты русских людей с иноверцами из Европы, власти снисходительно относились к общению торговых людей с иностранцами.
Конечно, далеко не всегда можно было понять, это деловая встреча
или визит вежливости. Возможно, именно поэтому власти не чинили
препятствий даже в том случае, когда купцы встречались с… членами
посольства. Однако такая вольность допускалась лишь в отношении
дружественных держав, таких как Голландия, неизменно выступавшая в поддержку России2.
1
Орленко С.П. Выходцы из Западной Европы в России XVII века. С. 217.
2
См.: Витсен Н. Путешествие в Московию, 1664–1665. Дневник. СПб., 1996. С. 75.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 213
Занятия торговых людей способствовали расширению их кругозора. Они были более восприимчивы к новому, стремились к знанию.
Побывавший за рубежом новгородский купец Петр Микляев вознамерился обучать сына немецкому языку и – подумать страшно – латыни, но не смог «получить на это позволения ни от патриарха, ни от
царя»1. Частая смена впечатлений, возможность сравнивать, большая
информированность и продиктованная самим родом занятия восприимчивость – все это делало торговых людей более толерантными
и открытыми во взаимоотношениях с выходцами из Европы.
Отношения низов общества к иностранцам определялось стереотипами общественного сознания. Еще в литературе XIX в. упрочилось
мнение, что неприятие иностранцев было продиктовано прежде всего
причинами конфессиональными – иноверием2. В новейшей литературе предприняты попытки пересмотреть этот устоявшийся тезис, по
крайней мере в плане его уточнения, поскольку комплексный анализ
источников свидетельствует, что не все здесь столь однозначно3.
Массовое восприятие «простецами» выходцев из-за рубежа, легко
узнаваемых по внешнему виду и иноязычию, выражалось в оскорбительных выходках, мимо которых не проходит почти ни одно сочинение о поездках в Московию. От оскорблений не были застрахованы
даже члены посольства. Размах выпадов был таков, что потребовались
нормативные акты, призванные огородить иностранцев от оскорблений. Запрещалось дразнить и «чинить всякие задоры» с ними4. Нарушителей наказывали кнутом, что, однако, мало кого останавливало.
«И хотя эта легкомысленная дерзость языка нередко наказывается
тяжелым бичеванием, все-таки русские от нея нисколько не исправляются», – отмечал в своем описании Я. Рейтенфельс5. Дразнить
и передразнивать иностранцев, высмеивать их внешний вид и манеры – все это входило в повседневность простонародья, закладывалось, судя по всему, с самого детства. Земские ярыжки и стрельцы,
призванные хватать нарушителей порядка, вполне им сочувствовали
и уж если волокли в приказы, то по указанию сверху, из-за чрезмер-
1
Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию
и обратно. С. 225.
2
Рущинский Л. Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей
XVI и XVII веков // Чт. ОИДР. Кн. 3. М., 1871; Цветаев Д.В. Протестанты и протестантство в России до эпохи преобразований. М., 1890.
3
Орленко С.П. Выходцы из Западной Европы в России XVII века. С. 223, 235–
236, 246.
4
Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976. С. 223.
5
Утверждение династии. С. 348.
214
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
ности оскорблений или жалоб иноземцев. Не случайно выселение
за пределы города и создание своей слободы далеко не всеми иностранцами было воспринято как зло, напротив, изоляция казалась им
благом.
Впрочем, поскольку приезжие находились под покровительством
государя, со стороны простого народа преобладали словесные выпады. До прямых столкновений дело доходило достаточно редко.
Случались они, кроме криминальных мотивов, на почве бытовых
конфликтов, нередко подогретых виновозлиянием, или в моменты
крупных народных выступлений, когда исчезали страх перед наказанием и сдерживающие государственные крепы. Так, «хлебный бунт»
в Великом Новгороде в 1650 г. привел к инциденту с датским посланником Ивертом Краббе, которого восставшие приняли за шведа,
даже хуже – за шведского торгового агента, присланного по дешевке
покупать хлеб для вывоза за границу. Краббе был избит, ограблен
и даже закован. Новгородец Трофим Волк сгоряча отхлестал его по
щекам, снял перстень и вырвал из уха кольцо с алмазом, кто-то позаимствовал часы с боем. Но главное – нападавшие отобрали и вскрыли бывшие при Краббе бумаги, включая царское письмо к датскому
королю. В Москве поступок новгородцев получил жесткую отповедь: новгородцы – «воры и мятежники» били датского посланника
и, таким образом, могли государей рассорить, «чего было не токмо
делать – и мыслить страшно». По «утишению» новгородского восстания был произведен розыск. Часть имущества вернули, Трофима
Волка, к удовлетворению датского посланника, публично казнили1.
Призывы к тотальному избиению иноземцев нередко звучали
в ходе народных выступлений. Раздавались они и в начале столетия
(в мае 1606 г., когда заговорщики во главе с Василием Шуйским расправлялись в Кремле с первым самозванцем, а восставшие москвичи вламывались в дома, где расположились приехавшие на свадьбу
Марины Мнишек поляки и литовцы), и в его конце (во время стрелецких бунтов). При этом иностранцев объявляли виновниками в несчастьях наряду с теми русскими, против которых было направлено
выступление.
Надо заметить, что отношения к иностранцам во многом зависели от личного опыта, доступного относительно узкому кругу людей.
Известна, к примеру, история с неудачным сватовством датского королевича Вальдемара к царевне Ирине, дочери первого Романова, ко-
1
«Мятежное время». Следственное дело о Новгородском восстании 1650 года.
СПб.; Кишинев, 2001. С. 39–40, 82.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 215
торая окончилась насильственным удержанием принца и его свиты.
Возмущенные датчане принялись стрелять в караульных стрельцов…
глиняными пулями. Позднее вся свита во главе с Вальдемаром попыталась силой, без церемонии отпуска, вырваться из Москвы. Безумная затея закончилась общей свалкой, с заколотым стрельцом и ранеными1. Можно представить, какой резонанс имела эта история и как
реагировали на нее в стрелецких слободах.
Противоположный пример: в 1677 г. боярин князь Г.Г. Ромодановский заступился за Гордона, ставшего жертвой доноса солдат своего
полка, недовольных, по-видимому, требовательностью шотландца.
Гордон Петр Иванович был освобожден от судебного преследования.
Сделал это Ромодановский бескорыстно, не требуя никакого подношения, «единственно зная его верность и усердие царской службе»2.
Источники без труда позволяют множить примеры общения русских людей, как отрицательные, так и положительные. Однако едва ли
этот путь может служить основанием для обобщений. Ведь большая
часть населения страны оставалась вне этого общения. Их отношение к «немцам» выстраивали устойчивые, давно сложившиеся стереотипы, по большей части побуждавшие к негативному, в лучшем
случае – к настороженному отношению к иноземцам. Представляется, что перемены в восприятии иностранцев, готовность к сотрудничеству, общению и заимствованию затронуло к концу века преимущественно элитарную часть общества – представителей московского
дворянства. Для подавляющего большинства иностранцы оставались
в категории «чужие» со всеми вытекающими из этого последствиями.
Наплыв иностранцев в Московское государство актуализировал
оппозицию «свой – чужой». Понятно, что архетип, лежащий в основе этого противопоставления, сохранял и для XVII столетия набор
признаков, деливших людей на основе этнической принадлежности,
языка, религии, менталитета и т.д. У выходцев из-за рубежа эти признаки проявлялись особенно отчетливо. Язык отсутствовал вовсе:
иностранцы по-прежнему оставались даже не иноговорящими, а просто немыми – «немцами». Правда, расширение контактов уже давно
приучили различать иностранцев по национальности и подданству.
Причем для выходцев из сопредельных государств, с которыми контакты были более тесными, чаще всего прибегали к определению
в одно слово – «литва», «ляхи», «свеи». Для приезжих из отдален-
1
Голубцов А. Прения о вере вызванныя делом королевича Вальдемара и царевны
Ирины Михайловны. М., 1891. С. 153–154, 329.
2
Гордон Патрик. Дневник. 1677–1678. М., 2005. С. 7.
216
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
ных стран, которые появлялись в приделах Московского государства
по случаю, терминология усложнялась и тяготела, к уточнению национальности «немых» – «фряжские немцы», «гишпанские немцы»
и т. д.
Вероисповедание по-прежнему оставалось важнейшим признаком для разделения. «Католики», «протестанты», «униаты» – не
просто сразу попадали в категорию «чужих»: отношение к ним было
негативным, и даже если иноверца принимали на «государевой службу», недоверие и настороженность к нему сохранялись.
С XV в. известные трудности возникали для православных выходцев с Востока. Крепнувший взгляд на свое православие, как на
единственно «незамутненное» и «неиспокаженное», заставлял подозревать единоверцев с востока в «шатании» и «отступничестве». Приезжие греки давали множество оснований для подобных подозрений.
Их поведение на родине, под властью османов, было по московским
понятиям небезупречно – в них не было «крепкостояния». В самой
России приезжие выходцы с востока компрометировали себя бесконечными интригами и доносами друг на друга, бойкой торговлей
святынями и клянченьем милостыни. Свою лепту вносили различия
в службах и книгах, вероисповедные отличия. И хотя при разрешении богословских вопросов московское духовенство по традиции обращалась за разъяснениями к восточным патриархам, влияние греков
как учителей очень ослабло. Все это вкупе побуждало усомниться
в полноте их благочестия и заодно еще более возгордиться своим
собственным.
Под подозрением находилось православное духовенство Украины и Белоруссии. Московские власти смущала та легкость, с какой
здешние православные в стремлении получить образование и сделать карьеру, меняли веру. И если для православного духовенства
Украины и Белоруссии такая модель поведения была обычна, то
в Москве вызывала возмущение и шок. Впрочем, главные упреки
в адрес православных соседей – убежденность, что в объятиях иноверческого государства, в тесном общении с иноверцами невозможно сохранить в чистоте веру. «Папежники» и «лютеры» обязательно
замутнят источник, чему находили множество доказательств. В итоге единоверцы с востока и запада вроде как по главному признаку
оставались «своими», однако не совсем. Дело дошло до того, что
при Филарете их по приезду отправляли на время в монастыри для
исправления и покаяния. Ситуация стала меняться лишь с ростом
влияния боголюбцев, а затем с патриаршеством Никона, реформа
которого «амнистировала» восточное христианство. Грекам было
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 217
возвращено право активного участия в жизни церкви и статус арбитра. Украинско-белорусское духовенство на первых этапах усвоения западной культуры выступило в роли посредников и учителей.
В итоге с вхождением части Украины в состав российского государства и переходом Киевской митрополии под управление московского патриархата статус «свои» для них еще более упрочился, тем более что с точки зрения светских властей отсутствие политических
амбиций у украинских архиереев делали их более удобными союзниками для идеологического обустройства абсолютизма, нежели
собственное.
В условиях господства религиозного сознания вероисповедальный критерий в определении «свои – чужие» сохранял главенствующие значение. И хотя ситуация в XVII в. начнет меняться, именно
вероисповедальный стереотип станет извлекать из глубин массового
сознания самые темные проявления, вплоть до попыток изгнания
иноверцев за приделы человеческой культуры. В этом смысле показательны эпитеты, к которым прибегали для характеристики иноверцев – «псы латиняне», «собака татарин» и т. д.
С началом формирования единого русского государства в оппозиции «свои – чужие» появился еще один критерий-признак – подданство. Это уже был чисто политический критерий, значение которого
по мере усиления и укрепления царской власти постоянно возрастал.
К функционированию этого признака мы еще вернемся.
Еще один признак инакости – ментальность. Ментальность иностранцев, их модель поведения, необычайная с точки зрения русского человека реакция на то или иное явление вызывали целую гамму
чувств и ответных реакций, диапазон которых – от агрессивного
неприятия до удивления и чаще всего непонимания. Обычаи иностранцев, отличавшиеся от русских, воспринимались, как уже отмечалось, или как смешные и нелепые, или как противоестественные
и даже кощунственные. Внешний вид, включая обычай брить бороды
и носить короткое платье, порицался и с нравственных позиций, и с
религиозных.
Все перечисленные признаки-критерии в итоге, в разных комбинациях, придавали понятию «свой – чужой» свойства бинарной оппозиции. С учетом того, что в категорию «чужие» едва ли не по всем
критериям попали носители западноевропейской культуры, кажется
невероятной сама возможность петровского поворота. А между тем
он произошел. В связи с этим важно понять, как и каким образом был
преодолен в процессе европеизации этот, казалось бы, несокрушимый барьер между «своими» и «чужими», что создало, по определе-
218
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
нию И.Л. Бусевой-Давыдовой, «принципиальную возможность прививки иноземного ростка к российскому древу»1.
Можно согласиться с исходной посылкой, что с развитием культуры абсолютное средневековое противопоставление «свой – чужой»
все более исчерпывает себя. Появляется возможность, во-первых,
для определенной градации. Иноземец, выезжая на «государево имя»
и даже переходя в православие, на государственном уровне становился «своим». Однако очевидно, что для окружения он по целому ряду
критериев все равно оставался «чужим». Нужно было время на ассимиляцию, возможно, не одно поколение, чтобы окончательно стать
«своим». Но что же в таком случае доминировало? Важным оказывалась иерархия критериев. «Подданство» в этом случае доминировало, по крайней мере, на официальном уровне и побуждало относится
к «чужому» как к «своему».
Во-вторых, развитие культуры меняло само отношение к тем или
иным критериям. Со временем то, что прежде казалось невозможным, недопустимым и неизменным, превращалось в свою противоположность. В XVIII в. подобное именовалось «смягчением нравов»,
которые, в свою очередь, были следствием мировоззренческих перемен. К началу правления Петра пошатнулся даже, казалось бы, такой
всеопределяющий критерий, как вероисповедание. «Своими» становились католики и протестанты при условии их безусловной полезности государству и верной службы государю. Но для этого потребовалась настоящая революция в сознании и новая государственная
доктрина, светская по содержанию и целям.
Существенно, что критерии для определения «свой – чужой» были
не просто подвержены изменениям, границы которых определяла
культура, но и выстраивались в определенной иерархии. Занявшие
высшие позиции критерии доминировали и «подавляли» нижестоящие, особенно те критерии, которые оказывались слабо подвержены
изменениям (язык, менталитет, этническая принадлежность).
Исследователи обращают внимание, что трансформация «чужого»
в «своего» происходила и раньше. В.О. Ключевский писал: «…и прежде, в XV–XVI вв., Россия была знакома с Западной Европой, вела
с ней кой-какие дела, дипломатические и торговые, заимствовала
плоды ее просвещения, призывала ее художников, мастеров, врачей,
военных людей. Это было общение, а не влияние. Влияние наступает,
когда общество, его воспринимающее, начинает сознавать превосход-
1
Бусева-Давыдова И.Л. Россия XVII века: культура и искусство в эпоху перемен.
Дис. … д-ра искусствоведения. М., 2005.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 219
ство среды или культуры влияющей и необходимость у нее учиться...
заимствуя у нее не только житейские удобства, но и самые основы
житейского порядка, взгляды, понятия, обычаи, общественные отношения. Такие признаки появляются у нас в отношении к Западной
Европе только с XVII в.»1.
Иначе говоря, чтобы запустить механизмы превращения «заимствования» во «влияние», необходимо было признание «чужого»
в качестве более хорошего и правильного в сравнении со «своим»2.
Нужна была инверсия, смена знака, когда «свое», изменив плюс на
минус, воспринимается как нечто негативное, а «чужое», как безусловно позитивное. Именно такой переворот в общественном сознании становится условием диалектического перерастания прежних
количественных накоплений в новое качество. Для изучаемого периода это качество – «вхождение» страны в Новое время.
С окончанием Смуты власть столкнулась с множеством вызовов
и трудностей. С одной стороны, взрыв изоляционистских, консервативных настроений, грозящих прервать общение с окружающими
миром. Как следствие, убежденность в том, что все исходящее с Запада – априори чуждое и враждебное. Превознесение всего национального, признанного единственно верным, добрым и правильным.
К этому следует добавить взрыв религиозности, миссианских и эсхатологических настроений.
С другой стороны, были вызовы как внутренние, так и внешние,
исходящие от стран, уже вступивших в Новое время, т. е. стадиально
ушедших далеко вперед. Преодолеть подобный разрыв можно было
только путем восприятия западноевропейских культурных и технологических достижений, с вступлением в процесс европеизации,
которая должна была привести к модернизации страны. Очевидно,
что состояние страны после Смуты, преобладающие общественные
настроения находились в вопиющем противоречии с подобными
задачами.
И тем не менее этот разрыв был преодолен.
Можно выделить несколько этапов в этом преодолении. В первые
после Смуты годы новые власти пытались решить проблемы традиционными способами – приглашением на службу иностранных
специалистов. Подобное «механическое» заимствование, дававшее
прежде положительный результат, на этот раз дало сбой. Причины
очевидны: военная революция, произошедшая в Западной Европе,
1
Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. Курс русской истории. Ч. III. М., 1988. С. 241.
2
См.: Бусева-Давыдова И.Л. Культура и искусство в эпоху перемен. Россия
XVII столетия. М., 2008. С. 80–83.
220
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
требовала совершенно иных масштабов применения новых военных
технологий, глубоких перемен в организации военного дела, в вооружении, обучении, тактике1. Это стало очевидно в годы Смоленской
войны 1632–1634 гг. Накануне конфликта правительство первого
Романова посчитало необходимым сформировать несколько полков
«иноземного строя», наняв за рубежом не только офицеров, но даже
рядовых, владевших новыми приемами боя. Все это обернулось непосильным финансовым бременем, поскольку расходы на содержание
наемников превышали возможности казны. Выход был найден в обучении «солдатскому строю» своих – провинциальных служилых
и даже «охотчих» людей, что, однако, обернулось новыми трудностями. Система служебных отношений, которая выстраивалась в полках
«нового строя», плохо совмещалась с прежней сотенной службой
и воспринималось как ущемление чести и падение статуса. Это уже
было противоречие, рожденное столкновением старых представлений о службе, свойственной средневековью, с нарождавшимися новыми, отвечающими вызовам времени и требованиям абсолютизма.
Преодолеть его было намного труднее, чем изыскивать средства для
наемников. Здесь уже речь шла о ценностных и мировоззренческих
изменениях. Поражение в Смоленской войны оказалось одновременно поражением и прежней политики общения с Западом. Просто
перенимать стало уже недостаточно.
Следующий этап связан с церковной реформой патриарха Никона
и ее социокультурными последствиями, о которых шла речь выше.
Напомним, что для настоящей темы существенным является то, что
в качестве наставников, какие только и могли быть восприняты после
Смуты, выступили православные белорусские и украинские учителя.
При их посредничестве и прямом участии началось постепенное усвоение западноевропейских культурных достижений.
Более глубинное усвоение светских достижений западноевропейской культуры невозможно было без преодоления прежнего резкого
неприятия «чужого» и вознесения «своего». Эту функцию выполнила церковная реформа патриарха Никона. Обрушилось не только
прежнее «благочестие». Пошатнулись представления относительно
того, с каким знаком воспринимать чужеземные новшества. Никоновская терапия оказалась небезопасной, поскольку привела к глубокому расколу общества и возникновению комплекса национальной
неполноценности. «Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося не-
1
Пенской В.В. Великая огнестрельная революция. М., 2010; Он же. Военное дело
Московского государства: От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2019.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]